Александр Каменецкий – Радио Судного дня (страница 11)
– Что? – хрипло переспрашивает Ив.
Похоже, к своему счастью он совсем не готов.
– Я подчеркиваю, – Жирный тычет коротким указательным пальцем в потолок. – Это не мое решение. У меня лично фаворитов нет. Но Рукавишников четко назвал имя. Два раза он не повторяет. И все. И давайте мне тут без дискуссий. Идите работайте.
– Константин Валерьевич, но… – снова подает голос Ив, но Жирный обрывает:
– Идите работайте, я сказал.
Чтоб ты сдох, сволочь. Как я об этом скажу Марине?
Усилием воли заставляю себя встать. Колени распрямились, хорошо. Выпрямилась спина. Теперь развернуться – вот так. Нога, делай шаг. Другая, делай шаг. Еще один, еще один. Дверь близко, сердце страшно колотится, пот стекает со лба, щиплет глаза. Вот был бы позор получить инфаркт прямо здесь. Знаю, что на меня смотрят, как на побитую собаку. Чувствую взгляды кожей, пялюсь в пол, еще шаг, еще. Теперь только и разговоров будет, как не повезло Полякову. Он-то думал, что ему уже ковровая дорожка постелена, а тут бах – и мордой в лужу. Бедный, бедный Поляков. Лучший специалист в отделе, это все знают. Со всеми вопросами – только к нему. Исполнительный, трудолюбивый, вежливый. Всегда поможет. На все дни рожденья первым сдает. Не повезло Полякову, бедняга он. Хотя лидерских качеств в нем, конечно, нет. И вообще, странный какой-то. Нелюдимый. На корпоративах почти не пьет. Пришел на работу, в угол забился и сидит. Типа, много работает. Так мы все здесь много работаем, или как? Нет, на лидера Поляков явно не тянет. Ванька Рогов – совсем другое дело. Хотя молодой, конечно, опыта маловато. На десять лет младше Полякова. Ни одной юбки не пропустит. Да и специалист так себе. Но опыт – дело наживное. А человек он хороший, мы его любим…
Как я скажу об этом Марине?
Ив берет меня под локоть, тащит за собой:
– Пойдем кофе попьем. Поговорить надо.
Хорошо, что он меня тащит, – я бы сейчас, наверное, упал. Попьем кофе, да. Маленькая баллистическая ракета была, к сожалению, оснащена ядерной боеголовкой. От Марка Полякова осталось мокрое место, да и то вскоре высохнет. В черепе лупят колокола, подмышки текут струями. Очень похоже на ковид, которым я переболел в 20-м. Дубль два?
Он втискивает меня в переполненный лифт:
– Старик, не бери в голову. Просто не бери в голову.
Куда мы едем? Тесно, кружится голова. Едкие запахи чужих парфюмов выжирают кислород до последней молекулы. Как я скажу об этом Марине? Меня, наверное, сейчас вырвет. Обрывки разговоров – битым стеклом в ушах:
– И тут он, представь, начинает меня так конкретно агрессировать.
– А ты?
– Я его послала.
…
– Таро – это отстой, говорю тебе. Самое крутое сейчас – Родномыслие.
– Актуальенько так.
…
Это правда, что ли, насчет ракеты?
…
Душегубка останавливается на третьем этаже. Оказывается, мы все хотим в кафетерий.
Ив тянет меня как бычка на веревочке. Усаживает за дальний столик в углу.
– Сейчас кофейку возьму, никуда не уходи.
Сквозь овальную светло-салатовую поверхность столешницы проступает лицо Марины и отвратительно складывается в гримасу презрения:
– Если ты повар, иди работай в ресторан.
Какая же ты все-таки сука!
Цветные размытые пятна – силуэты людей вокруг. Звуки – шум. Просто шум.
Отвлечься.
Через силу вытаскиваю телефон. На форуме за 22-е число
«Грумеля не будет, его походу приняли. Видать, опытных радиопиратов быстро крутят, а детей с говенной аппаратурой глушат белым шумом».
Если ты повар, иди работай в ресторан.
«Можешь срать на 27 МГц, пативены не приедут».
Если ты повар, иди убейся головой
Ив возвращается с двумя полными чашками. Садится, пристально глядит мне в глаза:
– Старик, ты мне веришь?
– Угу.
– Ты мне доверяешь как другу?
– Угу.
– Я здесь ни при чем, клянусь тебе. Могу чем угодно поклясться.
– Не надо.
– Старик, слушай сюда, – он берет меня за руку и резко переходит на полушепот. – Я валить хочу отсюда, понял? Чем скорее, тем лучше. Я там со многими серьезными людьми законтачился. Хороший data scientist всегда востребован. Смотри, какой план. Я становлюсь завом и продвигаю тебя с крейсерской скоростью. Даю тебе лучшие проекты. Ты же классный спец, ас. А потом, когда почва будет готова, выкладываю тебя Рукавишникову на блюдечке с голубой каймой. Через год – ты на моем месте. Так что все норм, старик. Своих не бросаем. Оки-доки?
Надо же, как ты быстро почувствовал себя завотделом, пушистик. Глазками сидишь блестишь.
– Оки.
– Договор?
– Договор.
Пожимаем руки. Почему я раньше не замечал, какие у него холодные, противные пальцы?
– Ладно… – Ив выдыхает, откидывается на спинку стула. – Как говорится, арцы – и в воду концы. Блин, такой стресс сразу после отпуска. Я там с этой Ханной швейцаркой чуток закрутил. Нормальная в целом баба, но не кончает. Фак ми, фак ми – а толку ноль. Прикинь, русскую классику читает. Знаешь, что она мне сказала? Типо, такое впечатление, что у вас в России все решения принимает Достоевский. Понял? Ну, мы с ней там по всему дискурсу плотненько прошлись. Ты, говорит, в постели как Иван Карамазофф… А ты – «Сосиетэ Женераль». Сосиетэ, кароч, а-ха-ха!
Он всасывает с шумом свое какао:
– Марк, ну ты че такой кислый, а? Все ж норм. Мы с тобой вдвоем отдел на уши поставим. Хочешь, Алку уволим? Зачем нам эта старая кляча в попоне? Возьмем девочку молоденькую, с жопой, с сися́ми…
Я делаю вид, что судорожно закашлялся, и дергаю рукой. Полчашки кофе выплескиваются на рубашку, обжигают грудь. Иначе этот пакостный разговор не прекратить. Продолжаю старательно кашлять.
«…а если ты гребанй клоун – иди работай в цирк!»
– Старик, что с тобой?
– Не знаю, – хриплю. – Вроде, заболел. Температура.
– Дуй к врачу, я прикрою, – Ив встает, смотрит на часы. – Берешь больничный на неделю, ложишься в постель и отдыхаешь. Ты нам нужен живой и здоровый.
– Угу. Руки помой: может, я ковидный.
– А, может, я – трипперный, – Ив подмигивает мне и размашисто хлопает по плечу.
Невыносимо холодит клейкое пятно на рубашке. Пойти для начала замыть в туалете. На меня люди смотрят.
Первое, что сделает Ваня, – уволит не Аллу, а меня. Зачем ему подчиненный, чья компетентность в пять раз выше собственной? А на мое место действительно возьмет молоденькую девку. Которая хорошо умеет сосиетэ.
N'est-ce pas clair?
Из зеркала на меня печально глядит унылый, больной и замученный Андрей Мягков. Ну, или почти. Как дела на том свете, Андрей Васильевич? Снимаетесь? Дают роли? Нам тут тоже, знаете, роли дают без передыху, только успевай заучивать. Одна лучше другой, и все конченые лузеры. Вам знакомо, правда? Когда меня отец бил по пьяни, он все приговаривал: «На тебе, на тебе, чтоб человек из тебя вышел». Вот он и вышел, человек.
Дверь туалета распахивается, и надсадно дышащая груда низкорослого студенистого мяса проносится за моей спиной в кабинку, словно скачет настоящий
Сейчас это произойдет. Сейчас я буду слышать все звуки. Ему никуда не деться. Он будет громко срать и знать, что я все это слышу. Он будет молиться и ждать, когда за мной хлопнет дверь, чтобы, наконец, начать. Сейчас он сидит на толчке, изо всех сил стиснув мышцы сфинктера, и ждет, когда я уйду. А я не уйду, пускай меня даже вырвет. Я не уйду и выслушаю все до последней ноты: и пердеж, и кряхтенье, и хлюпанье крупных кусков кала в воду. Он будет знать, что я стою здесь и все слышу, и у него ноль шансов. Если меня вырвет, к моим услугам – большая белая раковина от Vigour.