Александр Калион – Невыдуманная история (страница 3)
Брякаюсь на стул и принимаю отрешенный вид, – мол, я здесь уже фиг знает сколько, устал скучать уже, когда вы, наконец, к дорогому гостю выйти удосужитесь. Жду – тишина. Еще жду – ничего не понимаю: есть ли, вообще, кто-то дома?
«Тик-так, тик-так», – будильник, гаденыш, на узеньком подоконнике притаился: какая хитрая засада! И как я его не пнул? Понял, на что был похож звук прыгающего стола: советские холодильники, когда отключается компрессор, такую же отрыжку производят. Полезу в другой раз – только головой вниз, – без нюансов чтоб. Тьфу-тьфу.
Вынул букетик из-за ворота, на стол положил. Руки помыл в раковине под краном, заодно бархотки сполоснул, водички из чашки попил. Ну, дела! – закурить бы еще. Сижу, горжусь собой в темноте, слушаю часики. Вот ржачка будет, если дома нет никто!
Снять кроссовки или не снимать? Отползать теперь поздно, потому оставлю-ка их у входной двери, так будет правильней: труд хозяйки уважаем, и, опять же, вроде как по-свойски, по-домашнему.
Иду, крадучись, с букетиком в руке. Жилая комната – угловая, в одно окно заглядывает уличный фонарь, его свет через тюль мягко подсвечивает софу. Вот это да! Наденька! Спит! Офигеть!
Узнаю профиль ее лица в полуобороте, знакомая прическа растеклась по белой подушке, под легким одеялом угадываются женские формы. Красиво спит, черт! Хотя даже во сне кажется строгой и собранной. А я спокоен, весел и очень доволен собой: сегодня я уже победил. Пока только себя, а это сильно до фига.
Ничего, вроде, не мешает мне не спеша раздеться, носки снять… Тьфу, срамота! И аккуратно заползти под одеяло. Как бабуин. Как примат, как обезьян. Тьфу, тьфу, гадость! Ну, к взрослой женщине если – еще куда ни шло, а тут – девушка непорочная, – точно испугается, закричит, начнет лицо царапать. Не! без романтики не проканает. «Кольцы и браслеты, шляпки и жакеты…»
Присаживаюсь на край. Слышу ее ровное дыхание, в такт ему дышит одеяло. Светится огонек в камешке сережки в мочке уха. Красота какая! Обнаженный висок, всегда скрытый прической, кажется чертовски интимным и запретным для взгляда местом. Покраснел даже в смущении, как мальчишка, попавший к девочкам в раздевалку. Вот дела! Букетиком еще не обсохших цветов прикрыл непотребство.
Почувствовал, что она проснулась, хоть и осталась неподвижной, – ресницы чуть дрогнули. – «Это я, Надюш. Не пугайся. Я тебе цветы принес».
Никакого движения, – она приходила в себя и соображала. Пауза начинала напрягать: а ну как копит силы и ярость? Щас как жахнет!
Невероятно! Она привстала, осмотрела меня внимательно, как сержант новобранца, села спиной к стене, подтянув одеяло на плечи, уверенным тоном произнесла: «Вы зачем здесь, Александр? Я вас не приглашала».
Черт, черт, черт!!! Она на «вы»! Похоже, не та масть легла мне сегодня, не ту карту мне раздали. Черт, но вот же она, живая и теплая, рядом!
«Наденька, увидеть тебя хотел. Вечер выдался, что не смог ни минуты ждать. Посмотри за окно – кошмар там! А ты такая красивая, такая восхитительная», – а сам беру ее за локти и тяну к себе, надеясь заболтать.
«Уходите сейчас же! Вы соображаете, что делаете?», – она вырывается и собирается ногами под одеялом спихнуть меня с софы.
«Не могу без тебя, Надюш», – продолжаю канючить. «Не гони, дай хоть пару минут побыть с тобой», – бодаю лбом ее колени.
«Немедленно, слышите? Уходите! Или мне самой уйти?», – прыжком рыси она оказалась стоящей на полу в белой простой рубашке ниже колен, возвышаясь статуей Свободы в контражуре уличного фонаря.
Я слегка опешил от такого поворота. Хотел еще что-то промямлить, но язык отнялся перед этим белым изваянием; прозрение приходило, что тут настолько все глухо и бесперспективно, – хватит дурака-то валять! – валить пора. Облом тебе. Динамо.
Встал, сделал какое-то непонятное пассе руками, должное изображать боль и отчаяние, соорудил бровями невыносимое страдание, произвел дурацкую ужимку на лице и понуро поплелся в прихожую.
Хлопнула за мною дверь, щелкнув замком. Холодный ветер рванул из рук куртку, припрятанную в кусте за лавочкой. Оглянулся на Наденькины окна, – нет, никто не провожает горючими слезами, не машет платочком, – неприступно темны провалы окон под желтой газовой трубой.
«Слушай, в чем же дело? Что ты не имела,
Разве я тебя не одевал?
Кольца и браслеты, шляпки и жакеты
Разве я тебе не покупал?»
(«Мурка», песня о несчастной воровской любви).
– Слышь, вчера чувака менты замели. С форточки теплого сняли.
– Залетный какой? Не по масти пошел: наши тут не пляшут.
– Да не, он к телке в окно полез.
– Да ну нах. Че, Дон Жуан, типа?
– Матом не пыли!
– Это из книжки умной, дятел! Азбуку в школе выкурил?
– В общагу технарскую пацаны лазят. А он в квартиру зашхерился, – другой замес, – прикинь! А статья-то серьезная.
– Палево голимое. Чо чуваку предъявили?
5 ноября 1983 года, суббота
Снова сырое, мрачное осеннее утро, сплошная мгла за окном. Ветер налетает порывами, размазывая капли дождя по стеклу. Дома тепло и комфортно; с удовольствием валяюсь поверх одеяла, никуда не собираюсь, никуда не тороплюсь, – а куда мне мчаться, высунув язык? – сегодня законный выходной.
С конверта пластинки на магнитоле лыбится неунывающий Бинг Кросби в шляпе, призывая «флай эуэй», – определенно в солнечные беспечные края. Что, Бинг, пора вставать, – вместе поехали? Из динамиков излилась в ответ ироничная джазовая хрипотца:
«О, хау ай пайн фо зоуз липс свит эз э уайн…»
«О, как я тоскую по этим губам, сладким как вино. Ага», – хохотнул я, подмигнув Бингу на обложке, – «А хорош я был вчера, ой, хорош!»
Иду в трусах, пританцовывая и вихляя бедрами, ставить чайник, кручу попой у плиты, ожидая свистка из носика, припеваю: «Сам санни дэй айл би он эн экспресс…»
Волга под окном пенится гребнями волн, припадочно колотясь об берега, никак не угомонится. В бельевых веревках на лоджии гудит свирепый ветер.
Решаю покурить на кухне – кайфово, сегодня ругаться некому. Лодочная станция почти пустая: редкий москвич еще не вытащил свой катер на берег, не перевернул его заботливо на бочек, подперев от земли колышком, – чтоб зимой нутро не потело, не ржавело, для сухости чтоб проветривалось. Я-то все вовремя сделал, и даже мотор домой на своем горбу затащил.
Хлебнув горячего чайку, припоминаю вчерашнее приключение. Поперхнулся смехом через струйку дыма, – «Бедная Наденька. Она даже не спросила, как я в ее в квартире оказался. С утра нашла на полу комариную сетку с форточки и теперь яростно шипит, нарезая круги по квартире и матерясь доступными ей матюгами. Ха-ха! Молотком по пальцам себе лупит и слезами брызжет, приколачивая на место сетку».
Наденьке не понять это сладкое чувство авантюры, – у нее все дни в календарике цветными фломастерами расписаны. Скучно живете, Наденька! Ни за какие коврижки не пойду и не полезу теперь к тебе, хоть обрыдайся. Никаких форточек и прогулок под луной. К черту, Наденька, к черту!
Весь день свободный, на смену только завтра. Вечером дискотека в Селихове. Это не «танцульки» какие деревенские, это «джентльменский клуб» для нормальных парней из Конакова. Серега Афонин, «ведущий танцевального вечера» – так в афише написано, – прикольный чувак. Мы с ним друзья-коллеги: он – штатный фотограф на ГРЭС, я – штатный на ЗиК, только уже бывший.
Афонин
В нашем подвале, в фотоклубе, приемничек работает, музычка звучит. Пыхтим, занимаемся каждый своим делом.
Накатываю сырые отпечатки на оргстекло: «глянцеванием» процесс называется. Подходит Серега, задумчивый, чем-то озабоченный, крутит в руках спиральный бачок, – пленку проявляет.
– Сань, я тут подумал. Хочу подляк сделать одному человечку.
– Возьми, да сделай. Тебя что-то держит?
– Стремно как-то.
– Психани и сделай. Разок можно.
– Один раз – не педераст?
– Что у тебя с глазами, Серег? Как у виноватой собаки. Не мне ли гадость приготовил?
– Не, сегодня не тебе.
– Тогда ток в путь. Кто-то же должен быть говнюком.
– Почему «должен»? Могу забить, и буду «правильным».
– Не знаю, что и сказать. «Дуализм», Серег.
– А короче если, без «фени»?
– Короче: если ты подляк не сделаешь, то как бы становишься «правильным» пацаном.
– Не педерастом?
– Что докопался? Но это с одной стороны. Прикинь, – все вдруг «правильные».
– И что?
– Будут сравнивать, – кто «правильней». Вот стоят чуваки: толстый и тонкий.
– Оба стоят?
– Достал ты! В другом смысл: если первого, толстого, рядом не будет, как ты определишь второго, тонкого? Сравнить-то как?
– Во, блин.