Александр Ионов – Тэнгу-кэнси. Месть, выкованная в небесах (страница 2)

Память вернулась к нему обрывками: огонь, кровь матери, лицо демона на убийце, красное лицо тэнгу. Он вскочил, натыкаясь в полумраке на стену. Его пальцы наткнулись на холодный металл – это был тот самый клинок, он лежал рядом с ним. Он схватил его, прижал к груди, единственную знакомую вещь в этом странном, новом мире.

Из темноты на него уставились два красных угля. Затем они приблизились, и в свет углёв проступил тот самый гигантский тэнгу. Он был ещё огромнее, чем помнилось. Ростом с большого человека, но с крыльями, сложенными за спиной, которые казались ещё больше. Его лицо было ярко-алым, нос – длинным и горбатым, настоящий клюв. Он был облачён в нечто среднее между монашеским одеянием и доспехами самурая – тёмные, поношенные штаны-хакама, нагрудник из лакированной кожи, на бёдрах – изорванная соломенная накидка. В его облике было нечто неоспоримо древнее и мудрое.

– Проснулся, птенец человеческий, – голос тэнгу был похож на скрип вековых деревьев на ветру, на шелест сухих листьев. – Не бойся. Ты под защитой Содзёбо, короля тэнгу этой горы. Ты в безопасности.

Такэо не сказал ни слова. Он лишь сильнее сжал рукоятку клинка. Содзёбо медленно приблизился, его клюв почти коснулся лица мальчика.

– Серые глаза, – прошипел тэнгу с нескрываемым любопытством. – Видел я такое лишь раз, у духа вод, что живёт в водопаде на севере. Глаза, что видят суть вещей, а не их оболочку. И клинок… – Его коготь лёгким движением дотронулся до лезвия. Раздался едва слышный, чистый звон. – …Клинок из плоти небес. Судьба привела тебя к нам, мальчик. Судьба или гнев ками.

Так началась новая жизнь Такэо. Он стал «ко́монго» – «дитя тэнгу», приёмным сыном горных духов. Первые годы были тяжёлыми. Он тосковал по дому, по теплу человеческого прикосновения. Тэнгу не были жестоки, но они были суровы и чужды человеческим эмоциям. Их мир был миром силы, выживания и постоянной тренировки.

Содзёбо стал его единственным учителем – и в воинских искусствах, и в постижении мира. Он не учил Такэо буквам из книг; его библиотекой был весь лес, его учебниками – смена времён года, поведение зверей и пение ветра в ветвях.

– Меч – это не просто кусок заточенного металла, – говорил Содзёбо, наблюдая, как мальчик пытается неуклюже поднять тяжёлую катану. – Это продолжение твоего духа. Твоего дыхания. Твоего намерения. Прежде чем рубить, научись чувствовать. Слышать. Видеть.

Учения проходили не на ровном дворе, а в самом сердце дикой природы. Содзёбо заставлял его часами стоять по колено в ледяной воде горного потока, учась сохранять равновесие на скользких камнях, чувствовать течение и гасить любое лишнее движение. Потом – лазать по гладким, почти вертикальным скалам, цепляясь за малейшие выступы, развивая силу пальцев и безоговорочное доверие к собственному телу.

Его спарринг-партнёрами были не другие ученики, а сами тэнгу. Они были быстрее, сильнее и хитрее любого человека. Они атаковали с воздуха, с деревьев, из-под земли, тренируя его реакцию и периферийное зрение до нечеловеческого уровня. Они осыпали его градом острых камешков, и он учился уворачиваться или отражать их своим клинком, сначала деревянным, потом – тем самым, металлическим.

Клинок стал частью его самого. Он носил его с собой всегда. Рукоять была грубой, неотделанной, и она натирала ему ладони до крови. Однажды, после особенно изматывающей тренировки, когда его руки были исцарапаны и дрожали от усталости, к нему подошёл один из старших тэнгу, мастер по имени Курама-но-Суэцугу, считавшийся среди духов искусным оружейником.

– Лезвие рождено в небесах, но рукоять должна родиться на земле, – прокаркал он. – Из того, что тебя теперь защищает.

Он показал Такэо, как снять шкуру с волка, которого мальчик победил в схватке (ещё один урок Содзёбо), как выделать её и намотать на рукоять, пропитав потом и кровью, создавая идеальное сцепление. Из крепчайшего древесины священного дерева хиноки он вырезал цубу – гарду для меча. Он не стал делать её вычурной; вместо традиционных узоров он вырезал на ней стилизованное изображение пера тэнгу – в знак принадлежности меча и воина этому месту.

Такэо сам, под руководством Суэцугу, собрал свой меч заново. И когда он сжал новую, оплетённую кожей рукоять, он почувствовал, как клинок будто ожил в его руке. Он стал легче, послушнее, стал настоящим продолжением его руки.

– Теперь он заслуживает имени, – сказал Содзёбо, наблюдая за церемонией. – Назови его.

Такэо поднял меч перед лицом. Лезвие, выкованное из звёздного металла, имело странный, волнистый узор (итамэ-хада), и при определённом свете на нём проступали те самые «морозные узоры», что были на метеорите. Оно казалось живым.

– «Амэ но Коэ», – тихо произнёс Такэо. Голос Неба.

Содзёбо одобрительно кивнул своим клювом.

Годы летели. Мальчик-птенец превратился в юношу, а затем и в мужчину. Его тело, закалённое годами невероятных тренировок, было гибким и сильным, как стальная пружина. Его кожа была покрыта сетью шрамов – отметинами медвежьих когтей, укусов змей, порезов от тренировочных клинков тэнгу. Его лицо, скуластое и резкое, с пронзительными серыми глазами, rarely выражало эмоции. Он научился двигаться с абсолютной, хищной тишиной, сливаться с тенями, читать лес так, как читают книгу.

Он освоил не только кендзюцу – искусство меча, но и бо-дзюцу (бой с шестом), нагината-дзюцу (бой с алебардой), дзю-дзюцу и сюрикэн-дзюцу. Но главное, он усвоил философию тэнгу, которая странным образом переплеталась с Бусидо, путём воина, о котором ему рассказывал Содзёбо. Тэнгу чтили силу, но презирали бессмысленную жестокость. Они чтили мастерство, но презирали тщеславие. Они жили в гармонии с природой, но были безжалостны к слабым и глупым.

Однажды Содзёбо привёл его на высокий утёс, с которого открывался вид на бескрайние леса и далёкие долины, где дымились трубы человеческих деревень.

– Ты больше не ребёнок, Такэо, – сказал король тэнгу. – Ты освоил всё, что могли преподать тебе мои воины. Твоё умение с клинком… оно превосходит умение многих, кто называет себя мастерами. Но сила без цели – это топор, висящий на стене. Он ржавеет.

Такэо молчал, глядя вдаль. В его серых глазах, всегда таких внимательных, плелась тень давно подавленной, но не забытой боли.

– Пришло время вспомнить, кто ты, – голос Содзёбо стал тише и суровее. – И откуда ты пришёл. Пришло время узнать, зачем ты здесь.

Он повёл Такэо в самую глубь горы, в пещеру, куда тому доступ был запрещён. В центре пещеры стоял большой каменный сосуд с водой – ёми-но идзуми, источник знаний.

– Загляни, – приказал Содзёбо. – И смотри.

Такэо послушно склонился над тёмной, неподвижной водой. Сначала он видел лишь своё отражение – дикое лицо с серыми глазами. Но затем вода помутнела, и в ней заплескались тени. Огонь. Чёрные доспехи с цветком павлонии. Тело отца. И тот самый самурай в демоническом шлеме, заносящий меч над его матерью. Звуков не было, но Такэо снова услышал тихий шёпот Айми: «Выживи».

Вода в сосуде вдруг забурлила, словно вскипела, и затем снова успокоилась, показав новое изображение: тот же самурай, но теперь без шлема. Жёсткое, жестокое лицо с шрамом через глаз. Он отдавал приказы, и на его груди ясно виден был тот самый зловещий мон.

Такэо выпрямился. Дыхание его стало тяжёлым и редким. Всё его тело напряглось, как у зверя, готовящегося к прыжку. Годы тренировок, медитаций, усмирённых эмоций – всё это было сожжено в одно мгновение вспыхнувшим внутри белым пламенем ярости. Его рука сама потянулась к «Амэ но Коэ».

– Они живы? – его голос, редко звучавший громко, был хриплым шёпотом.

– Нет, – ответил Содзёбо. – Но тот, кто отдал приказ, и те, кто его исполнял, – живы. Их души отягощены злом, которое они совершили. Ты чувствуешь это. Твои глаза видят это.

– Кто они? – в голосе Такэо зазвучала сталь.

– Люди могущественного и жестокого клана. Ода. Их мон – цветок павлонии. А человек со шрамом… его зовут Дзиро. Он был правой рукой даймё Оды в те дни. Теперь он один из его главных капитанов.

Такэо закрыл глаза. Он видел мон. Видел лицо. Он вонзил их в свою память навсегда. Когда он открыл глаза, в них не было ни слёз, ни страха. Только холодная, абсолютная решимость.

– Я ухожу, – сказал он.

– Я знал, что ты скажешь это, – Содзёбо кивнул. – Но прежде выслушай меня, ребёнок мой. Месть – это путь, вымощенный острыми камнями. Он ранит ноги того, кто по нему идёт. Ты носишь клинок, выкованный из металла небес. Его дух чист. Не запятнай его слепой яростью. Помни Бусидо. Помни то, чему ты научился здесь. Твой меч – для защиты, а не для бессмысленной бойни. Ищи не просто крови. Ищи правды.

Содзёбо протянул ему свёрток из грязного, заскорузлого шёлка. Такэо развернул его. Внутри лежал потрёпанный, когда-то белый, а теперь коричневый от запёкшейся крови шелковый шарфик-хатимаки. Тот самый, что был на его отце в ту последнюю ночь.

Такэо взял его. Его пальцы сжали ткань с такой силой, что костяшки побелели. Он медленно, с невероятным чувством достоинства и скорби, повязал хаотимаки вокруг головы, скрывая свои волосы.

– Я не совершу бессмысленной бойни, – сказал он, и его голос обрёл новую, незнакомую твёрдость. – Я совершу правосудие.

Он повернулся и вышел из пещеры, чтобы в последний раз взглянуть на лес, который был его домом, его учителем и его тюрьмой. Завтра он уйдёт в мир людей. Мир, который когда-то отнял у него всё. Мир, которому он теперь нёс «Голос Неба».