Александр Ионов – Тэнгу-кэнси. Месть, выкованная в небесах (страница 3)

Глава 2

Спуск с горы Курама был для Такэо путешествием в другой мир. Воздух, ещё недавно звонкий от птичьих криков и напоённый запахом хвои и влажного камня, становился тяжелее, гуще, пропитанным дымом очагов, запахом грязи и чужих людей. Лес редел, уступая место рисовым полям, ровными зелёными квадратами расчерчивающим долину. Для Такэо, чьи глаза привыкли читать бесконечно сложный узор дикой природы, эта упорядоченность казалась странной и неестественной.

Он шёл, не скрываясь, но и не привлекая внимания. Его одежда – поношенные штаны-хакама из грубой ткани и простое полотняное кимоно, поверх которого была накинута волчья шкура, – выдавала в нём охотника или отшельника. За спиной в простых деревянных ножнах (сая) покоился «Амэ но Коэ». Его лицо, с резкими чертами и бледными, пронзительными глазами, заставляло редких встречных путников поёживаться и отводить взгляд. Он пах лесом, зверем и чем-то острым, чуждым – запахом стали, отточенной не для быта, а для смерти.

Дорога привела его к постоялому двору – «сюкуба» на перекрёстке двух путей. Это было убогое строение под соломенной крышей, от которого пахло прокисшим саке, жареным угрём и человеческой немочой. У входа на корточках сидели несколько подвыпивших самураев-ронинов, их доспехи были потрёпаны, а взгляды – наглыми и голодными. Они тут же уставились на Такэо, оценивая его с ног до головы. Их взоры скользнули по его простой одежде, задержались на добротных, хоть и неброских ножнах меча, и в их глазах вспыхнул знакомый огонёк – смесь презрения и алчности.

Такэо прошёл мимо них, словно не замечая. Его слух, обострённый годами жизни в тишине леса, уловил их шёпот:

– Может, поучить манерам? А то шагает, будто сам сёгун.– Смотри-ка, дикарь какой-то. С гор спустился, поди. – Мечок-то у него ничего… Простоват, но сталь, гляжу, хорошая.

Такэо вошёл внутрь. Глазам потребовалось мгновение, чтобы привыкнуть к полумраку. В воздухе висела густая дымка от очага и трубок курильщиков. Несколько путников, сидевших за низкими столиками, подняли на него глаза и тут же поспешно отвернулись. Хозяин, толстый мужчина с испуганными глазами, потер свои засаленные руки о фартук.

– Добро пожаловать, почтенный… – засеменил он. – Чем могу услужить? Чай? Саке? Мисо-сиру?

– Рис, – коротко бросил Такэо. Его голос, давно не звучавший громко, прозвучал хрипло и непривычно громко в тихом помещении.

Он сел в углу, спиной к стене, положив меч на колени. Эта привычка – всегда контролировать вход и не подставлять спину – была в него вбита тэнгу. Он наблюдал. Люди ели, пили, тихо переговаривались. Они казались ему хрупкими, словно стебли бамбука, их движения – суетливыми и неэффективными. Он видел, как двое из тех ронинов снаружи зашли внутрь и, перебросившись с хозяином многозначительными взглядами, уселись неподалёку, продолжая обсуждать его вполголоса.

Еду принесла молодая служанка с испуганным лицом. Она поставила перед ним миску с дымящимся рисом и чашку с чаем, стараясь не встречаться с ним глазами. Её рука дрожала.

– Они тебя обижают? – неожиданно спросил Такэо.

Девушка вздрогнула и покачала головой, испуганно взглянув в сторону ронинов. Ответ был ясен. Ронины были здесь частыми и нежеланными гостями, терроризирующими слабых.

Такэо кивнул и принялся за еду. Он ел медленно, тщательно пережёвывая каждую ложку, полностью поглощённый процессом. Для него это был ритуал, способ восстановить силы, а не удовольствие. Он не заметил, как один из ронинов, самый крупный, с грубым лицом и кривой саблей на поясе, поднялся и направился к нему.

– Эй, дикарь, – хрипло проговорил ронин, останавливаясь перед его столом. – Меч твой понравился. Продашь?

Такэо поднял на него свои серые глаза. Во взгляде не было ни страха, ни злобы – лишь холодное, отстранённое любопытство, словно он изучал новое насекомое.

– Нет, – ответил он просто и вернулся к еде.

Это спокойствие взбесило ронина. Его рука легла на рукоять своей катаны.

– Я по-хорошему спрашиваю, сука горная! – он повысил голос, и в хибаре воцарилась мёртвая тишина. – Или хочешь, чтобы я его просто взял? А тебе заодно рожу перекрою, акивесь!

Такэо отложил палочки. Он медленно, с невероятным чувством собственного достоинства, поставил чашу на стол. Его движения были плавными и лишёнными всякой суеты.

– Ты мешаешь мне есть, – сказал он голосом, в котором звенел лёд. – Уйди.

– Ого! Слышали, братцы? Учитель манеры нашёлся! Ну, сейчас мы с тобой по-другому поговорим!Хриплый смех ронина прозвучал грубо и фальшиво.

Он сделал то, на что рассчитывал всю свою жалкую жизнь как бандит – он резко дёрнул свою катану, чтобы наполовину вытащить её из ножен, демонстрируя готовность к бою (итидзи-гаэри). Это был универсальный язык запугивания.

Для Такэо это не было языком. Это было шумом. Громким и бессмысленным.

Он действовал не думая. Годы тренировок, тысячи часов отражения атак, летящих со всех сторон со скоростью мысли, сработали сами. Его тело взорвалось движением.

Он не стал вскакивать. Он просто рванулся вперёд с места, как выпущенная из лука стрела. Его левая рука в кожаной перчатке с шипом (экозуну) мощным движением вверх ударила по ножнам катаны ронина, вдавливая обнажённое лезвие обратно и прижимая всю конструкцию к животу владельца. Одновременно с этим правая рука Такэо молнией обнажила «Амэ но Коэ».

Не было слышно привычного звона стали. Был лишь короткий, шипящий звук, словно разрезаемый шёлк.

В хибаре воцарилась абсолютная тишина.

Ронин замер с глупым, непонимающим выражением лица. Затем по его кимоно от ворота до пояса расползлась тонкая алая линия. Его собственная катана, которую Такэо вдавил ему в живот, упала на пол с глухим стуком. Вслед за ней на соломенную циновку бесшумно сползла и верхняя половина его тела, отсечённая по диагонали от плеча до противоположных рёбер. Туловище рухнуло следом, хлынувшим на пол фонтаном крови и внутренностей. Воздух наполнился медным, тошнотворным запахом смерти.

Всё произошло так быстро, что мозг остальных двух ронинов не успел обработать произошедшее. Они застыли с идиотскими улыбками, которые ещё не успели сойти с их лиц. Потом один из них, помоложе, с визгом отпрянул, опрокидывая стол с посудой. Второй, с поседевшими висками, с рыком обнажил свой меч.

– Ты… ты ублюдок! – закричал он, делая неуверенный выпад.

Для Такэо это движение было смехотворно медленным. Он видел каждую мышцу, напрягающуюся на теле врага, видел траекторию удара ещё до того, как она началась. Он не стал отступать. Он сделал шаг навстречу лезвию, уходя с линии атаки на сантиметр, и его окровавленный «Голос Неба» описал короткую, яростную дугу.

Кисть руки ронина с зажатой в ней катаной отлетела в сторону, из культи хлестнула алая струя. Прежде чем тот успел вскрикнуть от боли и ужаса, Такэо, продолжая то же плавное, смертоносное движение, развернулся на пятке и нанёс второй удар – горизонтальный, на уровне шеи.

Голова с широко раскрытыми от непонимания глазами покатилась по грязному полу, отскакивая от ножки стола. Безголовое тело постояло секунду, из сонной артерии бил кровавый фонтан, заливая остатки еды и татами, а затем грузно рухнуло.

Третий ронин, тот, что помоложе, упал на колени. По его штанам расползлось тёмное мокрое пятно. Он залопотал, стуча головой об пол:

– Пощады! Пощади, господин! Мы были слепы! Мы не знали! Я сдаюсь! Сдаюсь!

Такэо стоял над ним, его окровавленный меч был опущен. Капли густой крови медленно стекали с полированного лезвия на солому. Он смотрел на дрожащего человека, и в его памяти всплыли слова Содзёбо: «Твой клинок – для защиты, а не для бессмысленной бойни. Убийство того, кто сдался и не представляет угрозы – это не Бусидо. Это убийство».

Он видел подлинный, животный ужас в глазах ронина. Угрозы не было. Была лишь жалкость.

Такэо медленно вложил «Амэ но Коэ» в ножны. Звук убираемого клинка прозвучал оглушительно громко в мёртвой тишине.

– Убирайся, – тихо сказал Такэо. – И если я увижу тебя снова – ты присоединишься к ним.

Ронин, не веря своему счастью, затряс головой, поднялся и, спотыкаясь, побежал к выходу, оставляя за собой лужу мочи.

Такэо повернулся к хозяину, который сидел за своей стойкой, бледный как полотно, и дрожал мелкой дрожью.

– Убрать, – указал Такэо на окровавленные останки. Он достал из скромного поясного кошелька несколько медных монет и бросил их на стойку. – За беспокойство.

Он вышел из хибары на свежий воздух. Солнце слепило его. Сзади доносились звуки начинающейся суеты, чьи-то сдержанные рыдания, вероятно, служанки, и приглушённые возгласы ужаса. Он не оглядывался. Он чувствовал на себе тяжёлый, липкий взгляд хозяина и других гостей. Это был не взгляд благодарности. Это был взгляд ужаса перед монстром, перед демоном, явившимся из леса.

Он ступил на дорогу, и его охватило странное, противоречивое чувство. Тело ликовало от адреналина, от точности и мощи, с которой оно выполнило то, для чего было обучено. Но душа ощущала тяжёлую, холодную пустоту. Он защитил слабых? Или просто утопил солому в крови? Он пощадил того, кто сдался, последовав Бусидо. Но что это изменило? Мёртвые остались мёртвыми. Их кровь впитывалась в землю у его ног.

Он шёл, а в ушах у него стоял не звон стали, а тихий, насмешливый шепот Содзёбо: «Видишь? Месть – это огонь. Он уже начал жечь тебя изнутри».