Александр Ионов – Один день… (страница 4)

08:30. Планерка. Или то, что от нее осталось.

Дверь распахнулась. Ввалился Леха.

– Петрович! Все ждут! Бетонщики уже… – Он замолк, увидев лицо Петра. – Петрович? Что случилось? Ты… ты как мертвый.

Петр медленно поднял голову. Взгляд был мутным, невидящим.

– Леха… – голос Петра был хриплым шепотом. – Счет… Счета пустые. Все деньги… Морозов снял. Все.

Леха замер. Его молодое, энергичное лицо исказилось от непонимания, потом от ужаса.

– Что?! Все?! Как?! Сергей Владимирович?! Да не может быть! Он же…

– Доверенность, – перебил Петр. – Та самая, что я год назад подписал, не глядя. «Формальность». Он… он все вывел. В три банка сходил. Чисто. До нуля.

Леха рухнул на стул напротив.

– Боже… – прошептал он. – Зарплата… Завтра расчетный… Бетон… Аренда кранов… Трубы… Петрович, что мы будем делать?!

Вопрос повис в воздухе. Петр не знал ответа. Его мозг, обычно генерирующий десятки решений на ходу, был пуст. Онемел. Он встал, шатаясь, подошел к окну. Внизу кипела жизнь. Его жизнь. Рабочие шутили, бригадир что-то объяснял крановщику, грузовик с арматурой маневрировал на площадке. Они не знали. Они верили, что завтра получат свои кровно заработанные. Что сегодня зальют плиту. Что у них есть работа. А что на самом деле? Долги. Огромные долги. Поставщикам, арендодателям техники, банку по кредиту на экскаватор. Личные долги Петра. Потому что все контракты были на нем. Он был гарантом. А денег не было. Вообще.

Он увидел лицо пожилого каменщика, дяди Васи. У того внук в больнице, операция нужна. Зарплата – последняя надежда. Увидел молодого сварщика Игоря, который только женился, ипотеку взял. Увидел Леху… Леха вложил все в этот объект, работал сутками. На что они теперь жить будут? На что Петр будет платить? Продать офис? Технику? Квартиру? Всего не хватит. Не хватит даже близко. Банкротство. Разорение. Позор. Тюрьма за долги? Мысль ударила как молот.

Петр схватился за ручку балконной двери, распахнул ее и вышел на небольшой балкончик. Утренний воздух, еще прохладный, ударил в лицо, но не принес облегчения. Он втянул его полной грудью, пытаясь унять подкатывающую тошноту и головокружение. Внизу был его мир. Его детище. Его крепость. Которая только что рухнула, подорванная изнутри тем, кого он считал опорой. «Серега… За что?» – пронеслось в голове. Он перезвонил Сергею десятки раз за последние минуты. «Абонент недоступен». Вечный голос автоответчика. Как будто Сергей Морозов испарился. Снял деньги и растворился в воздухе.

Гнев, белый, ослепляющий гнев, сжигал его изнутри. Он представлял, как находит Сергея. Как бьет его кулаком в это улыбающееся, лживое лицо. Как требует вернуть все. Как… Но что это изменит? Деньги уже ушли. В банк-однодневку. Их не вернуть. Предательство свершилось.

И вдруг… сквозь ярость и отчаяние пробилось странное, почти нереальное чувство. Облегчение. Да, облегчение! Как будто гнойник, который назревал годами, наконец прорвался. Больно, страшно, смертельно опасно… но уже не тайно. Не подспудно. Маски сорваны. Игра в дружбу и партнерство окончена. Теперь только правда. Голая, горькая, отвратительная правда. Его друг оказался крысой. Но теперь Петр знал. Не догадывался, не чувствовал подвох, а знал. И это знание, каким бы страшным оно ни было, освобождало. Освобождало от иллюзий. От слепого доверия. От необходимости притворяться. Весь этот фальшивый фасад «успешного партнерства» рухнул, обнажив голую, выжженную землю. Теперь он стоял на этой земле. Один. Но зато на своей. На правде.

09:15. Бухгалтерия. Последнее подтверждение.

Петр спустился вниз, в маленькую комнатку бухгалтерии. Марина Семеновна, его бухгалтер, женщина предпенсионного возраста, верная как пес, сидела за компьютером. Ее лицо было серым, заплаканным. На мониторе горели нулевые остатки по всем счетам.

– Петр Иванович… – она вскочила, голос дрожал. – Он… он пришел. Сергей Владимирович. В восемь утра. Я только пришла… С паспортом. И с этой… доверенностью. Я… я знала, что она есть, но я не думала… – Марина Семеновна разрыдалась. – Он был такой… спокойный. Вежливый. Сказал: «Марина Семеновна, срочно нужны деньги. Петр в курсе». А я… я не могла не выдать. Документы в порядке! Я… я позвонила вам, но вы не брали! Он все вывел. Наличкой и переводами. Все, Петр Иванович. Все…

Петр молча подошел, положил руку ей на плечо. Его собственная ярость куда-то ушла, сменившись ледяной усталостью.

– Не ваша вина, Марина Семеновна, – сказал он тихо. – Моя. Я доверял. Слепо. Идиотски. – Он взглянул на экран. Нули. Как символ его краха. – Закрывайте все. Что можем. И… готовьте документы. На все. На зарплаты, на долги, на кредиты. Будем разбираться.

10:00. Балкон. Последний взгляд сверху.

Петр снова вышел на балкон. Кофе в кружке остыл, но он сделал глоток. Горький. Как правда. Внизу работа шла полным ходом. Бетоновозы уже подъезжали к площадке третьего корпуса. Бригада бетонщиков готовила опалубку. Леха что-то кричал в рацию, размахивая руками. Они ждали его, Петра. Ждали сигнала к заливке плиты. Ждали денег на оплату этого бетона. Ждали зарплаты завтра. Что он скажет им? Как посмотрит в глаза дяде Васе, Игорю, Лехе?

Он поставил кружку на перила балкона. Деревянные перила, покрашенные белой краской, уже потрескавшейся от солнца и морозов. Он сжал их руками. Крепко. Так крепко, что древесина затрещала под пальцами. Внутри что-то лопнуло окончательно. Остаток иллюзий. Остаток надежды на чудо. Остаток страха перед будущим. Его охватило странное, почти эйфорическое спокойствие. Да, все пропало. Да, он в глубокой яме. Да, придется отвечать. Но он был жив. Он стоял на ногах. И он знал врага в лицо. Больше не было этой подспудной тревоги, этого ощущения, что что-то не так, но он не может понять что. Теперь было ясно. Ужасно ясно. Но ясно.

Точка невозврата. Петр разжал пальцы. От перил остались вмятины, белая краска осыпалась. Он глубоко вдохнул воздух, пахнущий бетонной пылью, соляркой и… свободой от лжи. Он развернулся и решительно направился к лестнице. Не в кабинет. Прямо на площадку. К своим людям.

10:15. Стройплощадка. Основание третьего корпуса.

Гул техники, крики, запах свежего металла и влажной земли. Петр шел сквозь этот знакомый хаос, и люди, завидев его, замолкали на секунду, кивали: «Петрович!». Он не отвечал. Шел к месту, где собрались бетонщики и Леха. Бетоновозы гудели, готовые разгружать свой серый, жидкий груз.

Леха увидел его, подбежал.

– Петрович! Все готово! Даем команду? Температура бетона в норме, пробы взяли…

Петр поднял руку. Не на Леху. На всех. Он обвел взглядом собравшихся рабочих – знакомые лица, покрытые пылью и потом, глаза, ждущие приказа, ждущие уверенности.

– Ребята! – его голос, обычно громовой, способный перекрыть шум отбойного молотка, прозвучал тихо. Неожиданно тихо. Но в этой тишине была такая стальная твердость, что все разговоры, все шумы мгновенно стихли. Даже бетоновозы притихли, заглушив двигатели. Все смотрели на него. – СОБРАТЬСЯ! СРОЧНО! ВСЕМ! Нам надо поговорить. СЕРЬЕЗНО.

Он не кричал. Он просто сказал. Но эти слова, произнесенные его новым, странно спокойным и невероятно тяжелым голосом, упали как камень в воду. Рабочие переглядывались, недоумевая, но послушно стали стягиваться к нему. Крановщик вылез из кабины. Сварщики отложили горелки. Каменщики подошли, вытирая руки о брюки. Собралось человек тридцать. Те, кто был на этом участке. Лица были озадаченные, настороженные.

Петр стоял перед ними, на фоне стального каркаса будущего дома, на фоне котлована и готовой к заливке плиты. Он чувствовал их взгляды – доверчивые, вопрошающие, усталые. Он втянул воздух полной грудью. Воздух правды, какой бы горькой она ни была.

– Ребята… – начал он, и голос его дрогнул, но он взял себя в руки. – Случилась беда. Большая. Не по нашей вине. Но на нас она ударит по полной. Наш… наш партнер. Сергей Морозов. Тот, кто давал деньги. Он… сегодня утром снял ВСЕ деньги фирмы. Все до копейки. Со всех счетов. По доверенности, которую я ему, дурак, дал когда-то. Зарплатный фонд… Деньги на бетон… На аренду… На материалы… Все. Пусто.

Тишина воцарилась абсолютная. Даже птицы, казалось, перестали чирикать. Лица рабочих застыли в масках непонимания, потом шока. Кто-то ахнул. Кто-то выругался шепотом.

– Как?! – вырвалось у дяди Васи. Его лицо, изборожденное морщинами, стало серым. – Все? А… а завтра зарплата…

– Да, дядя Вася. Завтра зарплата. И денег на нее нет. – Петр посмотрел ему прямо в глаза. – И денег на этот бетон нет. – Он кивнул на бетоновозы. – И денег на трубы, которые ждем, нет. Фирма… Фирма банкрот. По уши в долгах. И эти долги… они теперь мои. Лично мои.

Шок сменился ропотом. Возмущением. Страхом. Леха стоял рядом, сжав кулаки, его молодое лицо исказила гримаса ярости и бессилия.

– Что же делать-то, Петрович?! – крикнул кто-то из толпы. – Работы остановлять? Домой идти?

Петр снова поднял руку. И снова все стихло. Он смотрел на них. На этих мужиков, которые верили ему, шли за ним. Которых он теперь подвел. Но в его глазах не было прежнего отчаяния. Была решимость. Та самая, что родилась из облегчения от падения последней маски.

– Домой? – Петр покачал головой. – Нет. Работы останавливать? Тоже нет. Бетон приехал? Приехал. Значит, будем лить плиту. Как договаривались. А что будет потом… – он сделал паузу, вглядываясь в лица. – Потом будем разбираться. Я не знаю, как. Честно. Но я вас не брошу. Я нашел вас в жопе – вытащу. Сколько смогу. Зарплату… я не знаю, когда смогу отдать всю. Но отдам. Клянусь. Кровью из носу, но отдам. А тем, кому невмоготу ждать… я пойму. Претензий не будет. Но… – он повысил голос, и в нем зазвучали старые, знакомые всем нотки хозяина, барина, который знает, как надо. – Но кто останется… Кто поверит еще раз… Мы начнем с нуля. С чистого листа. Без Морозовых. Без доверенностей. Только я. И вы. И наши руки. И наша совесть. Будет трудно. Очень. Будем есть хлеб с водой. Будем спать на стройке. Но если останемся вместе… мы выстоим. Мы достроим этот дом. И не один. Решать вам. Сейчас. Здесь.