Александр Ионов – Один день… (страница 2)
Она сжала балеринку в кулаке, ощущая, как острые края впиваются в ладонь. Этот кусочек прошлого, этот символ давно утраченной близости, вдруг стал невыносим. Он жгал руку, напоминая о ее слепоте, о ее жестоком упрямстве. С бешеной силой, словно желая вырвать из себя саму память об этих пяти годах молчания, Анна резко опустила стекло. Холодный, пропитанный выхлопами воздух ворвался в салон. Она занесла руку и с силой швырнула маленькую фигурку в придорожные кусты, мимо которых проносилась машина. Осколки прошлого. Пусть остаются там, в грязи и пыли. Теперь важно только будущее. Будущее, в котором должна быть жива Катя.
07:05. Подъезд к Городской клинической больнице №1.
Lexus резко затормозил у главного входа, едва не въехав в бордюр. Анна выскочила из машины, даже не заглушив двигатель, не заперла двери. Она влетела в стеклянные двери приемного отделения, сметая все на своем пути. Запах антисептика, йода и чего-то невыразимо больничного ударил в нос. Шум, гул голосов, плач ребенка, металлический лязг каталкой – все слилось в оглушительную какофонию. Ее взгляд метнулся по сторонам, выхватывая таблички. «Регистратура». «Травмпункт». «Скорая помощь». Где реанимация?!
– Реанимация?! – ее голос, хриплый от слез и бега, перекрыл гул помещения. – Мою сестру привезли! Павлова Екатерина! ДТП на мосту!
Медсестра за регистратурой подняла на нее усталые глаза.
– Реанимационное отделение – третий корпус, второй этаж. По коридору налево, потом по указателям…
Анна уже бежала, не дослушав. Сердце бешено колотилось, ноги подкашивались. «Третий корпус… Второй этаж…» Она мчалась по бесконечным, вылизанным до блеска коридорам, мимо кабинетов с закрытыми дверями, мимо людей в халатах и хмурых посетителей. Указатели мелькали как в тумане. Наконец – стеклянная дверь с надписью «Реанимационное отделение. Строго запрещен вход без сопровождения персонала». Рядом – пост медицинской сестры.
07:12. Дверь в реанимацию.
Анна рванула к двери. Тяжелая, казалось, не поддалась.
– Вас куда?! – резко окликнула ее медсестра за постом, женщина лет пятидесяти с строгим лицом. – Здесь нельзя! Посетителей не пускаем!
– Моя сестра! – Анна повернулась к ней, и в ее глазах, обычно таких расчетливых и холодных, горел дикий огонь отчаяния и решимости. – Павлова Екатерина! Ее только что привезли! Мне нужно ее видеть! Мне нужно знать! Я дала согласие на операцию!
– Операция уже идет, – медсестра встала, преграждая путь. – Вы не можете войти. Здесь стерильно. Дождитесь в холле. Вас вызовут, когда…
– Я ДОЛЖНА ее видеть СЕЙЧАС! – крик Анны прозвучал так, что даже медсестра отшатнулась. Все ее существо, вся ее воля, отточенная годами юридических баталий, сконцентрировалась в этом требовании. Она не просила. Она требовала. Это был не голос испуганной женщины, это был голос силы, внезапно пробудившейся из глубин отчаяния. Точка невозврата.
Она посмотрела на медсестру. Не умоляюще. Не истерично. Взгляд был прямым, жестким, не оставляющим места для возражений. В нем читалось: «Я пройду. Попробуй меня остановить». Медсестра замерла на мгновение, оценивая эту внезапную трансформацию. Она видела много родственников в шоке – плачущих, кричащих, впадающих в ступор. Но эта… Эта была другой. В ее глазах горел стальной огонь. Медсестра молча отступила на шаг, махнув рукой в сторону двери.
– Быстро. И только на минуту. Не мешайте персоналу.
Дверь открылась с шипящим звуком. Анна шагнула внутрь.
07:15. Реанимационная палата.
Холод. Резкий запах лекарств и дезинфектантов. Гул аппаратуры. Ритмичные звуки мониторов. Несколько коек, отделенных друг от друга ширмами. Персонал в масках и шапочках двигался быстро, сосредоточенно. Анна замерла, ее взгляд метнулся по палате. И нашел.
В дальнем углу. Катя.
Она лежала на высокой койке, казавшаяся неестественно маленькой и хрупкой под белоснежной простыней. Голова была туго перебинтована, оставляя открытым лишь часть лица – бледного, почти прозрачного, как воск. Глаза закрыты. Изо рта и носа выходили трубки, соединенные с аппаратом ИВЛ, который мерно, с механической регулярностью, нагнетал воздух в легкие. На груди – датчики кардиомонитора, по экрану которого бежала зеленая кривая сердечного ритма. На стойке – капельницы, несколько пакетов с прозрачными и цветными жидкостями, их трубки входили в вены на тонких, безжизненно лежащих руках. Катя была опутана проводами и трубками, как паутиной, прикованная к машинам, поддерживающим в ней жизнь.
Анна стояла, не в силах пошевелиться. Весь воздух вырвался из ее легких. Время остановилось. Она видела не тридцатилетнюю женщину, а ту самую маленькую девочку с разбитой коленкой, только теперь «коленка» была разбита вся. Глухая, всепоглощающая волна вины, горя и бессилия накрыла ее с головой. Все ее амбиции, ее карьера, ее гордость – все рассыпалось в ничто перед этим зрелищем хрупкости и страдания. Пять лет молчания. Пять лет, которые она могла бы провести рядом. Пять лет, украденные у обеих глупой ссорой.
Она не помнила, как подошла к койке. Не слышала предостерегающего оклика медсестры. Она опустилась на колени на холодный линолеум, не замечая его жесткости. Ее рука дрожа протянулась и легла поверх холодной, неподвижной руки сестры. Она ощутила слабый, едва уловимый пульс под пальцами. Жизнь. Она еще была здесь.
– Катенька… – шепот сорвался с ее губ, прерываемый рыданиями, которые она больше не могла сдерживать. Слезы текли ручьями, падая на белый халат медсестры, подошедшей сбоку, но Анна не замечала. – Прости меня… Прости, глупую, гордую… Сестренка… Держись… Я здесь… Я с тобой… Прости…
Она прижалась лбом к краю кровати, к простыне рядом с рукой Кати. Ее плечи сотрясали беззвучные рыдания. Мир сузился до этой койки, до этого слабого пульса, до жужжания аппаратов. Все остальное – город, пробки, сделка века, Lexus с работающим двигателем у входа – перестало существовать. Осталась только сестра, висящая на волоске между жизнью и смертью, и невыносимая тяжесть вины, которую Анна клялась искупить, если только… если только Кате дадут этот шанс.
07:30 – 10:30. Коридор перед реанимацией.
Операция длилась вечность. Анна сидела на жесткой пластиковой скамье в пустом коридоре. Она не плакала больше. Слезы высохли, оставив после себя опустошение и странное, ледяное спокойствие. Она чувствовала себя вывернутой наизнанку, лишенной всех защитных оболочек. В руках она бессознательно мяла салфетку, которую дала та самая медсестра, та, что пропустила ее внутрь.
Мысли путались. Она звонила в офис. Говорила с партнером, Корфом. Голос ее был монотонным, лишенным эмоций. «Сергей Михайлович. Личная чрезвычайная ситуация. Сестра в реанимации после ДТП. Критическое состояние. Я не приду на встречу. Передайте японцам… передайте, что все документы в порядке. Предложите перенести подписание на завтра. Если нет… пусть подписывают без меня. Делегируйте полномочия Смирнову. Да. Спасибо». Она положила трубку, не дожидаясь ответа. Миллиардная сделка отодвинулась на самый дальний план сознания.
Она смотрела в стену напротив. Видела трещинку в штукатурке. Она напоминала ей разбитую фарфоровую балеринку. Осколки. Ее жизнь была полна осколков сегодня. Осколки карьеры. Осколки гордости. Осколки прошлого, выброшенные в придорожные кусты. Теперь она сидела здесь, среди больничных стен, и ждала. Ждала, соберется ли самый главный осколок – жизнь ее сестры – обратно в целое. Она мысленно молилась, обращаясь к кому-то, во что давно не верила – к Богу, к Вселенной, к самой Судьбе, стучащейся в дверь. «Прости меня. Дай ей шанс. Дай нам шанс».
Время тянулось мучительно медленно. Каждые пять минут она ловила на себе взгляд медсестры из-за стекла поста. Та лишь покачивала головой: «Еще нет». Анна вставала, прохаживалась по коридору, подходила к окну. Город жил своей жизнью. Где-то там, в башне «Меркурий Сити», решалась судьба миллиардной сделки без нее. Ей было все равно. Единственная сделка, которая имела для нее значение сейчас, заключалась между хирургами и Смертью за жизнь Кати.
10:25. Дверь в операционный блок открылась. Вышел хирург. Не тот, что звонил утром. Мужчина лет сорока пяти, с усталыми, но сосредоточенными глазами. На лице – хирургическая маска, спущенная на подбородок. Он смотрел прямо на Анну.
Она встала. Ноги стали ватными. Сердце замерло. Весь мир сжался до этого человека и его следующих слов.
– Операция прошла… тяжело, но успешно. – Хирург сделал паузу, вытирая рукой лоб. – Остановили кровотечение, удалили гематому, стабилизировали переломы. Черепно-мозговая травма серьезная, контузия. Сейчас все зависит от нее, от ее ресурсов, и от того, как пройдут ближайшие сутки. Кома глубокая. Но… шанс есть. Она борец.– Павлова? Родственница Екатерины Сергеевны? – Да. Я ее сестра. – Голос Анны был тихим, но ровным.
Анна закрыла глаза. Шанс. Слово прозвучало как райская музыка. Она не закричала от радости, не заплакала. Просто глубоко, глубоко вдохнула, ощущая, как ледяной панцирь внутри начинает таять, уступая место слабой, дрожащей надежде.
– Через час, когда перевезут в палату интенсивной терапии. Ненадолго. – Хирург кивнул. – Вы сделали все, что могли, вовремя дав согласие. Это было критично.– Я… я могу ее видеть? Снова? Ненадолго?