Александр Ионов – Искушение Эмили. Гнев преисподней (страница 2)

Эмили шла осторожно, ее шаги глухо отдавались в мертвом пространстве, поднимая облачка пыли. Ее глаза, все еще хранящие тлеющий огонь ярости, напряженно выискивали хоть какой-то знак, указание. Куда? Что дальше? Обещанное "искупление" казалось злой насмешкой посреди этого царства смерти. Горькая усмешка тронула ее бескровные губы. Ловушка. Как она и думала.

Она бродила по лабиринту разрушенных коридоров. Некоторые были полностью завалены, другие вели в комнаты, где время словно застыло в момент катастрофы – опрокинутые кровати с истлевшими матрацами, пустые шкафы с распахнутыми дверцами, как кричащие рты. Запах плесени усиливался. Холод пробирал сквозь тонкую ткань водолазки.

И вот, в дальнем углу огромного, некогда, видимо, бального зала, она увидела это. Стена – точнее, то, что от нее осталось – была частично обрушена. Груда кирпичей и балок образовала хаотичный завал. Но за ним, в глубокой тени, угадывалось что-то иное. Не камень. Металл. Тускло поблескивающая в слабом свете стальная поверхность.

Эмили подошла ближе, отодвигая обломки руками. Пыль въелась в поры кожи, забила ногти. Под слоем штукатурной крошки и щебня открылась гладкая, холодная металлическая стена с почти незаметным швом. И рядом – панель, скрытая в нише. Простая, без кнопок, лишь небольшой черный экранчик и тонкая полоска сканера. Она инстинктивно приложила ладонь. Сканер промелькнул красной линией под кожей. Раздался тихий, но отчетливый щелчок. Шов на стене разошелся беззвучно, превратившись в узкий, вертикальный проем. За ним зияла темнота и стоял холодный металлический запах машинного масла. Не дверь. Люк лифта.

Эмили не колеблясь шагнула внутрь. Платформа была небольшой, безликой. Как только ее пятка коснулась металлического пола, люк так же бесшумно сомкнулся за ней, погрузив ее в абсолютную, беззвучную темноту. И начался спуск. Плавный, но неумолимо быстрый. Давление в ушах нарастало. Ощущение падения в бездну, в недра горы, к которой прилепилось здание, было почти физическим. Сколько времени это длилось – секунды? Минуты? Время потеряло смысл в этой черной, звуконепроницаемой шахте.

И вдруг – свет. Резкий, безжалостный, обжигающий после кромешной тьмы. Неоновый. Холодный бело-голубой свет хлестнул по глазам, заставив Эмили втянуть воздух и зажмуриться. Одновременно с этим на нее обрушился звук. Не тишина вестибюля, а низкий, непрерывный гул. Гул мощных моторов, вентиляторов, непонятных механизмов. Он вибрировал в металлическом полу, отдавался в костях. И запах… Резкий, химически чистый запах антисептика перебил все остальные. Стерильный, безжизненный, как в операционной.

Лифт плавно остановился. Перед Эмили раздвинулись створки – не деревянные, а толстые стальные, покрытые матовой краской. Она сделала шаг вперед, на безупречно чистый, светящийся под неоном белый пол. И в тот же миг за ее спиной раздался звук, от которого похолодела кровь. Металлический, финальный, безвозвратный скрежет. Стальные створки шлюза захлопнулись с такой силой, что пол дрогнул под ногами. Звук эхом прокатился по ярко освещенному, безликому металлическому коридору, уходящему вдаль.

Паника, первобытная и ледяная, на мгновение сжала горло Эмили. Ловушка захлопнулась. Навсегда. Ее руки непроизвольно сжались в кулаки, ногти впились в ладони. Но прежде чем страх успел пустить корни, его выжгла, вытеснила знакомая волна. Холодный, яростный гнев. Гнев на этот циничный фарс, на систему, которая уже диктует ей правила, запирает, как опасный образец.

И тогда раздался Голос. Он возник ниоткуда и везде одновременно, заполняя пространство коридора, вибрируя в воздухе. Искусственный. Совершенно лишенный эмпатии, интонации, тепла. Чистая информация, переданная через синтезатор, с легким, но отчетливым металлическим эхом, придающим ему нечеловеческую бездушность.

"Идентификация подтверждена. Сестра Эмили Блэк."

Слова повисли в стерильном воздухе. Эмили замерла, ее тлеющие глаза метнулись по стенам, ища источник.

"Грех: Гнев. Wrath." Голос произнес это слово с той же бесстрастностью, что и все остальное, но оно прозвучало как приговор. Как диагноз.

"Статус: Кандидат на Искупление."

Эмили ощутила, как гнев внутри закипает, сжимая виски.

"Процедура Очищения активирована."

"Добро пожаловать домой, Сестра Эмили."Последняя фраза прозвучала почти как насмешка:

Эхо последних слов растаяло в гуле машин. Эмили стояла одна посреди бесконечного, неоново-белого коридора, запертая за стальным шлюзом. Первый шок прошел. Страх был подавлен, задавлен. Осталось только одно – знакомое, острое, как бритва, чувство. Гнев. Не слепая ярость бегства, а холодная, целенаправленная ненависть к этому месту, к системе, к самому понятию "искупления", которое они ей навязывали. Они думали, что поймали жертву? Они ошибались. Они загнали в клетку дикого зверя. И теперь ей предстояло выяснить, кто кого будет очищать. Она сжала кулаки крепче, чувствуя, как знакомый огонь заливает жилы вместо крови, и шагнула вперед, навстречу стерильному кошмару. Дорога в Преисподнюю шла вглубь.

Глава 3: Первый Укол

Стерильный белый свет, лишенный тепла и теней, заливал пространство. Камера Эмили была не комнатой, а ячейкой. Совершенный куб, три на три метра, с потолком, казавшимся бесконечно высоким в этом монохромном аду. Стены, пол и потолок – все было выложено гладкими, легко моющимися панелями холодного белого пластика, излучающими собственный слабый свет. Ни окон, ни украшений. Только функциональность, доведенная до абсурда.

В углу, прикрепленная к стене, – узкая койка без матраса, лишь жесткое пластиковое ложе, покрытое тонким серым покрывалом, похожим на больничную простыню. Рядом – миниатюрный стальной умывальник и такой же унитаз, сливающиеся с белизной стен. Ни тумбочки, ни стула. Воздух циркулировал с едва слышным шипением, неся все тот же химический запах антисептика, но теперь смешанный с запахом новой пластмассы и… страха. Страха, который Эмили яростно отрицала, но который висел в воздухе, как статический заряд.

И повсюду глаза. В каждом углу потолка, вмурованные в панели, маленькие, черные, безжизненные линзы камер наблюдения. Они не мигали, не двигались. Просто смотрели. Всевидящие, всезнающие, неумолимые. Эмили чувствовала их взгляд на своей коже, как прикосновение насекомого. Она стояла посередине камеры, ее темная фигура – единственное пятно в этой ослепительной белизне. На ней все те же помятые бордовая водолазка и черные джинсы, теперь казавшиеся грязным пятном на фоне стерильности. Лицо было бледнее обычного, тени под глазами – глубже, лиловее. Карие глаза, лишенные былого тлеющего огня, теперь были пустыми, остекленевшими от шока и усталости, но где-то в глубине, за этой завесой, клокотало знакомое пламя. Руки висели вдоль тела, пальцы слегка подрагивали.

Ее «знакомство» с распорядком было жестоким и безликим. Без предупреждения, в стене напротив койки с тихим шипением открылся узкий лоток. Из него выдвинулся пластиковый поднос с едой: бесформенная питательная паста серо-бежевого цвета в маленькой тарелке, стакан воды и две таблетки – одна белая, одна голубая. Ни ложки, ни вилки. Есть руками. Питаться по расписанию машины. Эмили с отвращением отвернулась. Голод грыз желудок, но мысль о том, чтобы есть эту блевотину, вызывала тошноту. Через ровно десять минут поднос с не тронутой едой бесшумно убрался обратно в стену.

Затем, без перерыва, заговорил Голос. Тот же бездушный, металлический голос «Оракула», заполнивший камеру:

«Распорядок дня активирован. Сессия 1: Психофизиологическая оценка. Пожалуйста, займите положение стоя в центре комнаты. Следуйте аудиовизуальным инструкциям для калибровки систем мониторинга».

На стене перед ней ожил большой экран, ранее сливавшийся с белизной. На нем появились абстрактные геометрические фигуры, мерцающие цвета, сменяющиеся с бешеной скоростью. Одновременно из скрытых динамиков полились звуки – то нарастающий гул, то резкие щелчки, то обрывки бессмысленных слов. Это длилось минуты три, но для Эмили это была вечность пытки. Она стояла, стиснув зубы, чувствуя, как каждый нерв натянут как струна. Это было «терапией»? Больше походило на попытку сломать.

Потом экран погас. Наступила тишина. Но ненадолго. Экран снова засветился, но теперь на нем не было абстракций. Было лицо.

Доктор Люсиус Морос.

Он сидел в кресле, погруженном в мягкий полумрак. Свет падал сверху, выхватывая лишь его голову и плечи. Лицо – маска учтивой, ледяной бесстрастности. Кожа бледная, почти восковая, без морщин, но и без молодости. Гладко зачесанные назад волосы цвета воронова крыла лишь подчеркивали эту неестественную гладкость. Черты правильные, даже красивые, но совершенно лишенные тепла. Высокий лоб, прямой нос, тонкие губы, сложенные в едва уловимую, ничего не выражающую линию. Но главное – глаза. Холодного, светлого оттенка – возможно, серо-голубые. Они смотрели прямо в камеру, а значит, прямо на Эмили, с интенсивностью хирурга, рассматривающего препарат. Ни любопытства, ни сочувствия, ни даже осуждения. Только аналитический интерес и абсолютное, пугающее безразличие.

Он не представился. Не спросил, как она себя чувствует. Он констатировал. Его голос был мягким, бархатистым, почти гипнотическим, но в нем звучала та же металлическая нотка бездушия, что и у Оракула, только облагороженная интеллектом.