Александр Ионов – Искушение Эмили. Гнев преисподней (страница 1)
Александр Ионов
Искушение Эмили. Гнев преисподней
Глава 1: Дорога к Ничто
Поздний октябрь выдохнул на мир ледяную, колючую морось. Она не падала, а висела в воздухе, плотным серым саваном, пропитанным запахом гниющих листьев, сырой земли и металлической остротой далекой, несостоявшейся грозы. Туман, рожденный влагой и дыханием гор, стлался по узкой горной дороге, цепляясь за обочины, скрывая пропасти и превращая путь в бесконечный серый туннель. Свинцовое небо нависало так низко, что казалось, вот-вот раздавит черные, остовоподобные сосны, стоявшие безмолвными стражами по краям асфальта. Ветра не было. Только мертвая, влажная статика, пробирающая до костей даже сквозь сталь и стекло.
По этой ленте гниющего асфальта, петляющей вверх в небытие, рвался ярко-красный спортивный купе. Когда-то символ дерзости и успеха, он сейчас казался кричаще неуместным – клоун на похоронах. Густая, как деготь, грязь покрывала его низ и колесные арки. Боковые стекла и зеркала были забрызганы коричневыми разводами. Дворники с трудом отвоевывали у мутного лобового стекла полосы видимости, искажая и без того скудный, серый пейзаж. Внутри пахло дорогой кожей, сыростью и чем-то еще – едва уловимым, горьким, как порох или страх.
За рулем, вцепившись в шершавую кожу обода так, что костяшки пальцев побелели, сидела Эмили Блэк. Поза ее была неестественно прямой, напряженной, будто выточенной из льда. Лицо, обычно привлекательное с четкими скулами и сильным подбородком, сейчас было бледной маской. Кожа почти прозрачная от усталости и недосыпа, подчеркнутая глубокими, лиловыми тенями под глазами. Но главным были глаза. Карие, когда-то теплые и умные, сейчас они горели изнутри сухим, тлеющим огнем. Зрачки, расширенные темнотой и адреналином, были прикованы к дороге, но видели не ее. Взгляд был обращен внутрь, в ад, который она носила с собой. Мокрые пряди темно-каштановых волос прилипли ко лбу и вискам. На губах – тонкая, бескровная линия. Дорогая бордовая водолазка цвета запекшейся крови и черные джинсы впитывали сырость салона. Никакой косметики. Только призрачные дорожки высохших слез на щеках.
Рев двигателя, заглушаемый шумом дождя по крыше, был единственным звуком в гробовой тишине. Руки Эмили автоматически поворачивали руль, тело реагировало на изгибы дороги, но разум был в другом времени, в другом месте.
Вспышка. Кассандра. Не растерянность – чистый, немой ужас в огромных синих глазах сестры. Глаза, расширенные до предела, полные непонимания и… предательства. Капли слез, застывшие на ресницах. Бледные губы дрожали, пытаясь сложиться в ее имя: "Эм… Эмили?" Звука не было. Только этот взгляд, пронзающий сейчас острее любого ножа. (Неосознанно, Эмили дернула руль. Шины коротко визгнули на мокром асфальте, машину слегка бросило в сторону. Она судорожно выровняла курс, сердце бешено заколотилось в груди).
Вспышка. Кабинет Лоренцо. Хаос материальный. Массивный дубовый стол перевернут. Стул с отломанной ножкой. Книги, бумаги, осколки хрусталя – все разбросано, растоптано. И ковер. Густой, персидский ковер. На нем – темное, растекающееся пятно. Не просто красное – бордовое, почти черное в складках ворса. Форма пятна была ужасающе, интимно знакомой. И запах… Медный, сладковато-тошнотворный запах крови, въевшийся в дорогой табак и духи Лоренцо. (Эмили резко вдохнула, будто этот смрад стоял в салоне. Челюсти сжались так, что заныли виски. В горле подкатил ком тошноты).
Вспышка. Зеркало заднего вида. Не сейчас – тогда. Ее собственное отражение в зеркале роскошной ванной Лоренцо. Лицо, которое она знала, но не узнавала. Те же черты, но искаженные чем-то чужим, первобытным. Глаза – не ее глаза. Ни паники, ни сожаления. Только ярость. Глубокая, всепоглощающая, белая ярость, искажавшая черты в звериный оскал. Ярость на Лоренцо за его ложь и манипуляции. На Кассандру за ее слепую наивность. На себя – за то, что позволила всему этому случиться, за то, что стала этим… За весь проклятый, жестокий мир, загнавший ее в угол и вынудивший выпустить наружу того монстра, которого она всегда чувствовала в себе, но сдерживала стальными обручами воли. (Сейчас Эмили поймала свое отражение в автомобильном зеркале заднего вида. Тлеющий огонь в глазах все еще был там, приглушенный усталостью, но живой, опасный. Она резко отвернулась, как от прикосновения раскаленного железа).
Не раскаяние гнало ее по этой дороге в ад. Раскаяние было для слабаков, для тех, кто еще верил в сказки об искуплении. Ее двигала только ярость. Она была ее топливом, ее правдой, ее единственным спутником в этом перевернутом мире. Она не бежала – ее изгоняли, неся внутри бурю разрушения.
Дорога внезапно выровнялась. Туман на мгновение расступился, словно занавес перед главным действом, и Оно предстало перед ней.
"Проект Искупление".
Не здание – чудовище, высеченное из ночного кошмара. Громадное викторианское сооружение, возможно, бывший лечебный корпус или особняк безумного магната, вросшее в скалу позади него. Казалось, гора поглощает его, или оно само пытается сбежать в камень. Готические шпили, ныне сломанные и покосившиеся, как скелеты гигантских птиц, пронзали низкое небо. Стены из темного, почти черного камня, покрытые струпьями мха и лишайника, впитали вековую сырость. Окна – пустые, слепые глазницы. Стекла выбиты, остались лишь зияющие черные дыры или острые осколки, торчащие из гнилых рам, словно зубы пасти. Центральная башня с рухнувшей крышей возвышалась над всем, как гниющий клык исполина.
Тишина здесь была иной. Гнетущая, абсолютная. Не просто отсутствие звука – отрицание жизни. Ни птичьего крика, ни шелеста листвы. Только монотонное капанье воды с карнизов и завывание ледяного ветра в пустых оконных проемах – похоронный плач этого места. Холод исходил не только от сырости, а из самых глубин земли, вечной мерзлоты отчаяния. Заброшенность висела в воздухе плотнее тумана, она была метафизической – здесь умерла сама надежда.
Заброшенные кованые ворота, покрытые ржавчиной и паутиной, стояли распахнутыми. Одна массивная створка оторвалась и валялась в грязи. Но на подъездной дороге, ведущей от ворот к зловещему порталу, виднелись свежие следы – глубокие колеи от тяжелых колес (грузовик? внедорожник?), размазавшие жидкую грязь по старой, потрескавшейся брусчатке. Само здание дышало вековым запустением, но у массивной дубовой входной двери, покрытой толстым слоем грязи и копоти, были свежие потертости. Металл ручки и область вокруг замочной скважины блестели там, где его касались много раз, счистив вековую патину.
Эмили заглушила двигатель. Грохот стих, оставив после себя оглушительную, мокрую тишину, давящую на барабанные перепонки. Она не сразу двинулась. Сидела, глядя на монументальную дверь, на зияющие черные окна. Сердце колотилось не от страха, а от знакомой, горькой ярости, смешанной теперь с леденящим осознанием. Никакого убежища. Никакого искупления. Это была ловушка. Предначертанная. Неизбежная. Чувство, что ее сюда привели, что каждый ее шаг последних часов был частью чужого плана, было сильнее, чем любая призрачная надежда. Искупление? Здесь могло быть только падение глубже. Или окончательное возмездие.
Она глубоко вдохнула, вбирая в легкие ледяной воздух, пропитанный запахом камня, гнили и вековой пыли. Открыла дверь. Холод ударил в лицо, как пощечина. Шаг из относительно теплого салона в этот могильный холод был шагом через незримую границу. Из мира, который она разрушила, в мир, который, возможно, разрушит ее. Сжав кулаки, чувствуя, как тлеющий огонь внутри вспыхивает ярче в ответ на немой вызов этого места, Эмили Блэк направилась к массивной двери "Проекта Искупление". Дорога к Ничто закончилась.
Дорога в Преисподнюю начиналась прямо здесь.
Глава 2: Стальные Объятия
Массивная дубовая дверь с глухим стоном поддалась под натиском плеча Эмили. Внутри «Проекта Искупление» царила не просто тьма – это была слепая, густая чернота, поглощающая даже слабый серый свет хмурого дня. Воздух ударил в лицо – тяжелый, спертый, пропитанный вековой пылью, плесенью и чем-то еще… сладковато-гнилостным, как запах давно забытого склепа. Холод был иным, чем снаружи: не влажным, а иссушающим, вымораживающим кости изнутри.
Эмили шагнула внутрь, и дверь с гулким, окончательным стуком захлопнулась за ее спиной, отрезая последнюю нить к серому миру. Тишина обрушилась, абсолютная и давящая. Лишь где-то в вышине, в черных провалах сгнивших потолочных балок, посвистывал сквозняк, да издалека доносилось монотонное капанье воды.
Она стояла в гигантском вестибюле. Следы былого величия – обломки лепнины на стенах, остовы колонн, фрагменты разбитой мозаики на полу – утопали в слое пыли, толстого, как снег. Паутина, серая и плотная, как вуаль, висела тяжелыми гирляндами между уцелевшими капителями, колыхалась при малейшем движении воздуха. Сквозь зияющие дыры окон, лишенных стекол, пробивались косые лучи умирающего света, высвечивая в пыльном мареве вихри мельчайших частиц. Они ложились на разбитую плитку пола, на груды обломков штукатурки и кирпича, на скелеты давно сгнивших кресел. Повсюду царил хаос медленного, неумолимого распада. Следов недавнего присутствия здесь не было видно. Только вековое запустение.