Александр Иличевский – Из судового журнала (страница 32)

Что оставило нам в наследство удобрившее забытье столетие? Сонм исключений для подтверждения правил. Но первым делом двадцатый съел девятнадцатый. Вместе со всей верой в будущее и человека, который отныне уже никогда, никогда – ни через сто, ни через двести лет не станет человеком. Дизель съел паровую машину. Корпорации съели государства. Банки переварили золото и платину в цифры. Единственное, что вместе с болью вселяет надежду, – то, что зло забывается. Только бесчувствие способно устоять перед вечностью. Хлеб надежды вкусней, когда он черствый. Есть на планете такие места, куда цивилизация возвращается только вместе с войной. Средневековые святые навсегда замолкли при виде ипритовой дымки. А ядерный гриб над Хиросимой выжег им глаза. Теперь – как дождаться мессии? Окажется ли он человеком? Группой соратников? Героем социальных сетей? Великим анонимом? Или целой эпохой? Неужели на белом осле он въедет в замурованные Золотые ворота? Когда из разбомбленного зоопарка Газы сбежали любимицы детворы – зебры, работники, чтобы дети не огорчались, умело раскрасили белой краской ослов. И дети были счастливы. Так как же услышать поступь мессии? Как не упустить момент? Бог видит нашими глазами. Руки наши – Его. Камни Иерусалима – срубленные головы библейских великанов. Туча над ними понемногу приобретает форму быка, принесшего спящую Европу к алтарю будущего Храма. Время замедляется, подобно кораблю, приближающемуся к причалу.

День девы

В Иудейской пустыне к каменным ваннам на дне пересохшего вади слетаются на водопой тучи капустниц. Зеленые зрачки в выглаженных водным потоком глазницах окружены облаком, составляя в скальных уступах твой силуэт. О, как мне стерпеть твое появление? Как не кинуться с кручи, чтобы достичь? Готические раскаленные скалы устья реки, зимой здесь из пустыни и со склонов Иерусалима к Мертвому морю несется вода, смешанная со щебнем и валунами. Сели грохочут в преисподней, ворчат. Пустыня, в которой однажды я встретил себя, хранит молчание. Горы тянутся под облаками стадом мастодонтов кубизма. Тени ложатся, бегут, будто по поверхности иной планеты. Земля в этих краях неузнаваема. Ливни стихают, и пустыня оживает эфемерами. Но скоро изумрудная дымка блекнет, горы затягиваются пепельным серебром, и приходит день, когда белые бабочки вьются, садятся тебе на волосы. И солнечный сноп погружается в ртутное море.