Александр Иличевский – Из судового журнала (страница 31)

Он составлен из воздуха и камней, раскаленных добела забвением. Он раскачивается от осенних праздников – от песен покаяния, радости и прощения, от флагов, полощущихся ветром, от стаи скворцов, трескучей тучей развевающейся над черепичными крышами. На улицах порой некуда упасть яблоку, будто вся Франция, весь Манхэттен прибыли сюда насладиться отчизной; каменистыми пляжами Киннерета, песчаной подушкой Средиземноморья. И чернильное море предстает взгляду, направленному из глубокой обдуваемой тени древнего портового сарая: безупречно резкая линия горизонта и снопы солнца, завалившие пляж до неба. Там и здесь стучат пляжным бадминтоном, как сторожевой колотушкой: «В Тель-Авиве все спокойно!» И море глядится в лица загорающих ослепительным шаром обратной, усеянной бликами волн перспективы. Закат затопляет горизонт, и красные флажки на тросе в запретных для плаванья местах трепещут языками прозрачных лабрадоров, стерегущих купальщиков. Я жил там – в этом городе, полном ленивых джиннов Леванта, в этом щекочущем, будто пронизанном стаей стрекоз воздухе. Временами оказывался под полной луной на горе в одиночестве, спускаясь, чтобы подняться на другую иерусалимскую гору, чье подножье облеплено горящим планктоном окон; в каждом хотелось пожить. Что мной было взято на память об этом городе, что хранит ручей времени? – на дне его – камушки воспоминаний. Не скоро время обточит их. Я спускаюсь к ручью и становлюсь на колени, чтобы напиться всласть ослепительного забвения. Нет, никогда не привыкну к мысли, что мертвых так много: Мамаев курган, поля подо Ржевом, Аушвиц, Треблинка, Дахау – сгустки молчания. О, какой неподъемный монолит молчания. Ни голоса, ни шепота оттуда. Как трудно молиться в такой тишине. Как непомерна тяжесть слова. Так, значит, вот как выглядит небо со дна древней могилы, заросшей алыми маками! Я плыву в тишине, и тлеющие закатом верблюжьи горы пропадают во тьме востока.

Торжество

Мир завершен был только в двадцатом веке. Нынче он стоит по грудь в безвременье, и голова еще ничего не знает о потопе, о хищных рыбах, но вода уже подобралась к губам, и, отплевываясь от брызг, они, губы, говорят о двадцатом веке. О том, что этот век был последним, и теперь осталось только выйти на мелководье. Власть в мире слишком долго была в руках теней, братоубийства, вассальных соперничеств, Иудиных поцелуев, опричнины, разинщины, пугачевщины, реформ Петра, бироновщины, декабристов, крепостничества, Цусимы, Порт-Артура, погромов, Первой мировой, Гражданской, Брестского мира, коллективизации, голодомора, Большого террора, баварской пивной, хрустальной ночи, Катыни, Ржева, Мамаева кургана, войны, войны и победы. Нелюбовь к матери приводит к тому, что любовь замещается ненавистью к себе и к другому. Ненависть есть страх. Двадцатый век оглушил и полонил человечество.