Александр Иличевский – Из судового журнала (страница 30)

Еще в детстве я точно знал, что если не можешь вспомнить лицо той девочки, о которой часто думаешь, ради которой берешь высоту на физкультуре, стараешься прийти первым на кроссе, – если ты не можешь вспомнить это личико – значит, это всерьез, значит ты ее «любишь». И правда, нельзя полюбить то, что уже стало, что уже завершено; лишь то, что течет, способно увлечь душу, подобно речи, подобно времени. И разве способна память остановить течение реки? Я вставил ключ в личинку замка, повернул, язычок вдвинулся в прорезь, но ключ больше не пошевелился. Я чертыхнулся. Я рассмеялся. Как странно! Как давно мне не приходилось оказаться в запертом помещении. Однажды школьником на экскурсии по Петропавловский крепости нас, возбужденных девятиклассников, привели в карцер, где сидел кто-то из декабристов. Лунин? Волконский? Все вышли, а я остался, чтобы почувствовать то, что испытывали кумиры. Дверь закрылась. Я присел на краешек топчана и попытался представить себе, каково день напролет проводить месяц за месяцем в этом каменном мешке, с узким окошком в толстенной стене. Единственный плюс состоял в высоте потолка, я не переношу низкие потолки. И вот кто-то выключил в карцере свет снаружи – и только тогда мне стало страшно. Да, я рассмеялся от страха. Потому что подумал: твой ключ – он заноза. Я сел и попытался выдернуть, повернуть. Все тщетно. И тогда я взял стальной прут и использовал его как рычаг, но только треснула личинка и лопатка ключа погнулась. Обессиленный, я вошел в спальню и открыл окно, подергал решетку. Она не шевельнулась. Тогда я лег на кровать и стал смотреть в сад, где среди ветвей плыла луна, как китайский фонарик. Я лежал и старался не шевелиться, поскольку ты пришла и легла неслышно рядом. Я слышал сквозь кожу предплечья твой холод. Наконец луна погрузилась в крону эвкалипта, и я заснул. Утром я позвонил в службу спасения, и там мне дали телефон слесаря. Он приехал, выбил замок, вставил новый и выдал три новых ключа. Когда слесарь – сердитый лысый старик – ушел, я вдруг понял, что давным-давно, с самого детства так не радовался жизни. Выйдя прошвырнуться по кварталу, я чувствовал себя так, словно весь мир выбрался из темницы. День прошел в тихой радости, и только когда вечером прибирался, я поднял с порога погнутый ключ – твой ключ, что ты оставила в моем сердце. Я зашвырнул его за забор и не услышал, как он звякнул об асфальт, как если б я кинул его в пропасть.

Многое, почти все

Проще забыть свое имя, чем этот город.