Александр Харонов – Время клонов (страница 23)

Последнее прозвучало несколько пафосно. Или это я додумал? Её слова заставили меня на мгновение замолчать. Я всё больше ощущал, как чуждо всё это для меня. У них не было амбиций, не было стремлений к чему-то большему, кроме как функционировать в рамках этой идеальной системы.

— Значит, у вас нет стремления к богатству, к власти, к личной свободе? — я попытался понять это. — А что, если кто-то из клонов захочет изменить свою роль, выбрать себе что-то другое?

— Это невозможно, — ответила Лира. — Мы создали систему, в которой все элементы важны. Но они выполняют свою роль, и им не нужно стремиться к чему-то большему. Это стабильность. Это и есть настоящая свобода.

Лира продолжала что-то говорить, а я отвлекся на собственные мысли. А действительно, исходя из того, что я успел узнать, такие вещи, как например, богатство – в этом мире эти понятия устарели и архаичны. Собирать ресурсы, чтобы потом этим что… хвалиться? Не давать другим? Или наоборот использовать их, чтобы причинить кому-то вред? А что такое власть в нашем понимании? Принуждение кого-то делать что-то, что он не хочет? Подобные желания в этом обществе являются чем-то отклоняющимся и корректируются скорее всего с ранних лет. Личная свобода, зачем она нужна, если человек не хочет дистанцироваться от общества?

В общем, я попал в мир, где понятие свободы, в том контексте, как я ее понимал, больше не существовало. В мире, где всё, что нужно для счастья, — это просто быть частью системы. И всё.

• Размножение и «уровни доступа»

Когда Лира начала объяснять мне систему размножения клонов, я почувствовал, как в голове снова начинают вертеться вопросы. На фоне всего остального, эта тема не могла не вызвать ещё большее любопытство.

— Размножение? — я почти не мог поверить своим ушам. — То есть, клоны не могут размножаться естественным путём?

— Нет, — ответила Лира, — размножение полностью контролируется системой. Клоны не способны к естественному размножению, поскольку каждый из них создаётся и воспроизводится через технологии. Всё подчинено строгим научным принципам.

Я задумался. Вопрос был логичным, но сразу возникло ощущение, что эта тема — ещё одна область, где не было места случайности. Всё было настолько продумано, что даже природа сама по себе утратила своё значение.

— Но… что с близостью? — я не удержался от вопроса. — Как клоны реализуют свои потребности в физической близости или сексуальном выражении?

Лира чуть заметно приподняла брови, но не была удивлена.

— Это понятие в нашем обществе имеет иной смысл. Мы устранили потребность в физическом выражении привязанности как нечто необходимое для поддержания общества. Клоны не имеют необходимости в партнёрских отношениях, как это было в вашем обществе. Физическая близость не требуется для поддержания гармонии и социальной стабильности.

Я почувствовал лёгкую тяжесть в груди. Это действительно был мир, в котором личные переживания, в том числе и сексуальные, были отменены. Взамен этого существовала другая форма связи, но совершенно без эмоций и страсти.

— То есть, любви как таковой нет? — я не мог скрыть растерянности.

— Любовь, как вы её понимаете, не имеет места в нашей системе, — ответила она, не меняя интонации. — Все эмоции и связи поддерживаются системой для эффективного функционирования. Стремление к физическому влечению было исключено, так как оно отвлекает от целей и задач.

Я не мог удержаться от очередного вопроса.

— А что с искусством? — я спросил, в этот раз уже пытаясь найти хоть что-то человеческое в этом мире. — Есть ли в будущем искусство? Музыка, живопись, что-то, что вдохновляет?

— Искусство как выражение индивидуальности больше не существует в привычном виде, — Лира продолжала спокойно, как если бы отвечала на любой вопрос без волнений. — Вместо этого существует гармония и эстетика, встроенная в повседневную жизнь. Всё окружающее нас — это результат гармоничного взаимодействия всех частей системы, включая визуальные и аудиальные элементы. Музыка существует, но её основная цель — не выражение эмоций, а улучшение общего восприятия окружающей среды. Над созданием гармонии и эстетики трудится определенный контингент людей, то есть это поприще поставлено на профессиональные рельсы.

Я пытался осмыслить её слова. Мир, где нет места для страсти и самовыражения, не мог не вызвать у меня внутреннего сопротивления.

— То есть, если я правильно понимаю, никакой индивидуальности? — сказал я, подбивая итоги. — Ни в музыке, ни в жизни, ни в искусстве вообще?

— Правильно, — ответила она с той же невозмутимостью. — Но гармония и эффективность — это и есть основная цель нашей системы. Каждый элемент её части исполняет свою функцию, и всё функционирует в идеальном порядке.

Внутри меня что-то сомкнулось. Я пытался представить мир, в котором нет конфликтов, в котором всё подчинено не выбору, а программе, идеально скоординированной. Где нет личных чувств, где всё строго контролируется. Это было слишком чуждо для меня.

— Я понимаю, что вы хотите сказать, — я вздохнул. — Но в таком мире не бывает места для разногласий, для индивидуальности. Как вообще живут клоны в свободное время? У них есть какие-то хобби, увлечения? Чем они занимаются, когда не работают?

— Досуг клонов тоже организован рационально, — ответила Лира. — Они могут наслаждаться музыкой, прогулками, иногда участвуют в культурных мероприятиях, но эти действия всегда имеют чёткую цель: поддержание внутренней гармонии, улучшение их функциональных способностей. Всё проходит в рамках системы.

Меня пробрал холод. Как бы я не пытался понять, я чувствовал, что в этой системе нет места настоящим «человеческим» переживаниям. Мечты, фантазии, противоречия — всё это было выжжено, оставив лишь чистую эффективность.

— Скажи, Лира, а… — я не смог удержаться, — а знаменитости? Есть ли у вас известные личности, какие-то «селебрити», которые восхищают людей, вдохновляют?

— У нас нет знаменитостей, как в вашем понимании, — Лира не заметила моего сарказма. — Мы все равны в своей функции. Не бывает «лучших» или «хуже». Все части системы равны по важности.

Я почувствовал, как раздражение нарастает, но сдержал себя. Всё было слишком рационально, слишком стерильно. Но вдруг, как молния, пронзило меня одно острое ощущение: Лира рассказывала это с таким спокойствием, но она точно знала, что этот мир лишён человеческого тепла. И мне было интересно, как она сама на это реагирует. Ведь, несмотря на её сдержанность, я видел в её глазах что-то… другое.

— Понятно, — я встал с места, делая вид, что мне нужно немного переварить всё услышанное. — То есть, свобода, как мы её понимаем, у вас отсутствует. А вот что с тем, что мы называем «тайнами»?

Лира сразу заметила, как изменился мой взгляд.

— Тайны? — она прищурилась, изучая меня. — Что вы имеете в виду?

Я решился.

— Ну, например, о том, что скрывают резервации. Почему у меня нет уровня доступа? Почему вы не можете мне рассказать, что там происходит?

Лира посмотрела на меня, и на её лице мелькнула лёгкая тень беспокойства, но она мгновенно её скрыла.

— На эти вопросы нам ещё предстоит ответить, Игорь. Пока что у вас нет уровня доступа. Всё, что я могу вам сказать — это что эти области закрыты для всех, кто не прошёл соответствующее обучение и подготовку.

Я почувствовал лёгкое раздражение и любопытство одновременно. Тайны, скрытые для меня. Я не мог не почувствовать, что это подогревает мой интерес к тому, что скрывается за этой идеальной системой.

Я стоял перед голографическими панелями, наблюдая город в реальном времени. Многоуровневые платформы, соединённые мостами, прозрачные лифты, синхронные потоки людей и андроидов — всё это было идеально скоординировано, без малейшего намёка на хаос. Казалось, каждый шаг, каждое движение жителей и машин было заранее рассчитано.

Мной овладело странное ощущение: вместо воодушевления от ответов на все свои вопросы, в сознание вплыла лёгкая апатия, даже грусть. Всё было так рационально, так предсказуемо, что интерес к происходящему постепенно угасал. Странная скука проникла в голову. Я видел город, населённый людьми, которые на первый взгляд казались девушками, но в действительности были скорее рабочими клонами, почти лишёнными женственности. Я тихо назвал их «клоны» — в мужском роде, словно обозначая чуждую природу.

Я вспомнил ульевую структуру и невольно провёл параллель: рабочие пчёлы, трутни, матка… Только где здесь были трутни и матка? Кто же управлял этим идеально рациональным миром?

Я прикусил губу и, почти шепотом, обратился к Лире:

— Слушай, а кто выполняет административные функции в этом мире? Типа… президент или здесь вообще нет единоличной власти, но даже в этом случае — кто равнее всех равных?

Лира посмотрела на меня с лёгкой улыбкой, как будто ждала этого вопроса. Её глаза сверкнули интересом и одновременно — холодной ясностью:

— Здесь нет одного правителя. Власть распределена между системой и советом управляющих, каждая из которых действует в рамках строго определённых функций. Но даже среди них нет «равнее всех», — произнесла она. — Всё построено так, чтобы исключить человеческие привязанности и слабости. Любой, кто попробует выйти за рамки — будет перенастроен, исправлен.