Александр Харонов – Время Клонов. Из 26-го года в 26 век! (страница 29)
– Через пятнадцать минут вылет, – сказала она. – Успеете собраться?
– Если вы пообещаете, что там нет ничего, что может меня съесть.
– Напротив, – ответила она, направляясь к выходу. – Некоторые виды предпочитают пришельцев постарше. Они менее подвижны.
– Эй! – крикнул я ей вслед. – Это был удар ниже пояса!
– Привыкайте, – сказала она уже из коридора.
Я остался один, всё ещё улыбаясь.
Экскурсия, значит.
Что ж, посмотрим, каких именно «животных» они тут воскресили.
***
Я уже собирался выйти вслед за Лирой, когда вдруг остановился.
– Подожди.
Она обернулась.
– Да?
– Я только сейчас понял, что всё это время задаю вопросы не о том, – сказал я, опираясь плечом о стену. – Если у вас больше нет государств, народов, границ… На каком языке вы вообще говорите?
Она посмотрела на меня внимательнее. Не удивлённо – скорее так, будто ждала этого вопроса.
– На синтетическом общем, – ответила она. – Это функциональный язык. Он создавался постепенно, на основе нескольких языковых групп, но без культурной нагрузки.
– Без культурной нагрузки? – я усмехнулся. – То есть без идиом, без поэзии, без «души»?
– Без избыточности, – спокойно уточнила она. – Минимум неоднозначности. Чёткая структура. Предсказуемая грамматика. Он оптимизирован для точной передачи информации.
– Звучит… скучно.
– Звучит эффективно, – мягко возразила она.
Я помолчал, переваривая.
– Тогда другой вопрос. Если вы не говорите на русском… Почему ты говоришь со мной на нём?
Вот теперь она улыбнулась чуть иначе. Не рабочей улыбкой. Почти личной.
– Потому что это моя специализация.
– Русский? – я приподнял брови. – Серьёзно?
– Да. Я – лингвист мёртвых языков. И русский был одним из моих направлений.
– Мёртвых, значит, – я тихо выдохнул. – Спасибо, приятно слышать.
– Это не оценка, – сказала она чуть мягче. – Это классификация. После объединения языков национальные формы постепенно вышли из активного употребления. Они сохранились в архивах, в культурных пластах, в исследовательских центрах. Но в повседневной коммуникации – нет.
– И сколько вас таких… специалистов по мёртвым голосам прошлого?
– Немного, – ответила она. – Несколько десятков на весь континентальный кластер. Мы изучаем языки как системы мышления. Через них можно понять, как люди прошлого воспринимали мир.
– И что, русский оказался настолько интересным?
– Он сложный, – сказала она. – В нём много слоёв. Исторических, эмоциональных, противоречивых. Он отражает внутренний конфликт эпох. Нам это важно.
– Нам?
– Исследовательским группам.
– То есть… – я посмотрел на неё внимательнее. – Тебя приставили ко мне не потому, что ты просто «удобный куратор», а потому что ты одна из немногих, кто вообще способен меня понимать без переводчика?
– Да.
– И если бы ты не изучала русский?
– Тогда с вами работал бы другой специалист.
– А-а, – меня взял азарт. – Предположим, что такого специалиста не нашлось бы во всем мире?
– В этом случае пришлось бы использовать интерфейсный модуль.
Я замер.
– Модуль?
– Автоматический лингвистический адаптер. Он бы обеспечивал точность передачи смысла.
– А интонацию?
– Нет.
– Сарказм?
– Частично.
– Плохие шутки?
– Скорее всего, нет.
Я покачал головой.
– Значит, мне повезло, что у меня есть
Она посмотрела на меня с тем самым спокойным выражением, но в глазах мелькнуло что-то живое.
– Возможно, – сказала она. – Или это был расчёт.
– Цинично.
– Рационально.
Я сделал шаг ближе.
– А ты сама на каком языке думаешь?
Вопрос повис между нами.
Она не ответила сразу.
– На общем, – сказала наконец. – Но иногда… – она чуть склонила голову, – некоторые конструкции из старых языков оказываются удобнее.
– Например?
Она посмотрела на меня чуть дольше обычного.
– Например, когда нужно выразить что-то не совсем рациональное.
Я улыбнулся.
– И это ты сейчас на каком языке сказала?