Александр Харников – Дунайские волны (страница 37)
Потом он уже менее официально спросил у меня:
– Дмитрий Николаевич, какие будут указания? Будет ли приказ уничтожить инглизов? Ей-богу, просто руки чешутся надавать им как следует по шеям…
– Поскольку Российская империя находится в состоянии войны с Англией и Францией, то мы, безусловно, должны уничтожать вражеские корабли, где бы они нам ни встретились. К тому же мы должны пресечь преступные действия этих варваров – ведь, обстреливая дома мирных граждан, англичане и французы совершают военное преступление.
Поэтому, Виктор Степанович, приказываю вам поднять в воздух вертолет с НАРами[45]. Пусть он ведет наблюдение за противником. Если же вражеские корабли, после того как мы их обстреляем, попытаются бежать, вертолетчики должны атаковать эти корабли и воспрепятствовать отступлению. А «Бойкий» и «Смольный» пусть тем временем ведут артиллерийский обстрел эскадры союзников. Вы связались с капитаном 1-го ранга Степаненко?
Егоров кивнул.
– Мы поддерживаем с ним связь. «Смольный», сблизившись на дистанцию восемь миль, откроет огонь. «Бойкий» может начать пораньше – наши стомиллиметровки смогут поражать противника с расстояния одиннадцати миль.
– Давайте подойдем к вражеской эскадре на расстояние шести миль, – сказал я. – Все равно на этой дальности мы можем чувствовать себя в полной безопасности. Мы же, в свою очередь, должны бить наверняка – не забывайте, что боезапас у нас не бесконечный.
– Вас понял, Дмитрий Николаевич, – ответил командир «Бойкого», – прикажете выполнять?
Я кивнул. Стоявший рядом великий князь, во время нашего разговора не проронивший ни слова, осторожно спросил у меня:
– Дмитрий Николаевич, вы что, и в самом деле намерены вступить в бой с целой вражеской эскадрой? Ведь, как я слышал, она насчитывает почти пятьдесят вымпелов. Из них – десять стопушечных кораблей!
– Да, Константин Николаевич, – ответил я, – мы намерены напасть на этих разбойников и потопить их корабли. Ну, а если они выбросят белый флаг, взять их в плен. Нашим кораблям уже приходилось сражаться с эскадрой противника у Бомарзунда, и мы неплохо научились вести бой с кораблями XIX века.
Вскоре на монитор поступили видеокадры, сделанные с вертолета. Хорошо были видны разрушенные дома и стоявшие на рейде английские и французские корабли. Они прекратили обстрел города. Впрочем, это совсем не значило, что они его не возобновят.
– Товарищ контр-адмирал, дистанция до цели шесть миль, – доложил мне капитан 1-го ранга Егоров.
– Открывайте огонь, Виктор Степанович, – кивнул я. – И передайте на «Смольный», пусть и они присоединяются к вам.
Грохнул выстрел из артустановки «Бойкого». Снаряд попал в стоявший на рейде вражеский фрегат. Пудовый «гостинец» пробил борт парусного корабля и разорвался внутри. Видимо, воспламенился порох в крюйт-камере фрегата, и он взлетел на воздух. Зрелище было не для слабонервных – я увидел на мониторе, как в воздух взметнулся столб огня и дыма, подхваченные взрывной волной, в небо поднялись обломки корабля и маленькие человеческие фигурки.
Открыл огонь и «Смольный». Калибр его орудий был поменьше, но попадания наносили деревянным кораблям ущерб не меньший, чем артиллерийская установка «Бойкого». Осколочно-фугасный снаряд весом двенадцать с половиной килограммов выкашивал вражеских моряков, толпившихся на палубах кораблей. Вот снаряд со «Смольного» (или с «Бойкого»?) угодил в фок-мачту английского стопушечного корабля. Огромная мачта переломилась, словно спичка, и рухнула за борт, заставив корабль резко накрениться. Похоже, что линейный корабль черпнул воду открытыми портами нижней пушечной палубы. Еще один снаряд угодил в борт у ватерлинии и сделал большую пробоину. Британец повалился набок, и вскоре над водой было видно только его днище, обшитое медью, сверкающей в лучах восходящего солнца.
«Бойкий» и «Смольный» вели огонь одиночными выстрелами, а не очередями – снаряды и в самом деле следовало экономить. Но огонь был эффективным – пять вражеских кораблей пошло ко дну, и еще четыре пылали, словно охапка хвороста в камине. Вскоре один из них со страшным грохотом взлетел на воздух.
В рядах неприятеля началась паника. Нет, британцы и французы были храбрыми моряками, и в бою с обычным противником они бы сражались до последнего. Но в данном случае противник находился вне досягаемости их орудий и расстреливал их, словно мишени в тире. Несколько пароходов попытались выйти из-под обстрела. Вертолетчики атаковали их НУРСами и подожгли два вражеских парохода. Еще один, получив попадание в машину, стоял на месте, окутанный клубами дыма и пара.
Неожиданно с датских береговых батарей выстрелила пушка, и ядро угодило в борт французского корвета. Как потом выяснилось, солдаты и офицеры гарнизона Копенгагена, наблюдая за разгромом вражеской эскадры, наконец набрались храбрости, заново вооружились в столичном арсенале и напали на захваченные английскими морскими пехотинцами береговые батареи. Британцы были настолько деморализованы «копенгагенской мясорубкой» – так позднее они назовут сегодняшнюю баталию, – что не оказали датчанам практически никакого сопротивления. Они даже не успели заклепать пушки. Датчане воспользовались этим, и, хотя и с опозданием, открыли огонь по противнику.
Тут нервы у англичан и французов не выдержали. На одном из кораблей французский триколор сполз вниз, а на его месте через пару минут затрепетал белый флаг. Потом еще один, и еще… Не прошло и пяти минут, как все уцелевшие корабли союзников сдались на милость победителя. Я приказал прекратить огонь.
– Передайте на «Смольный», – скомандовал я, – чтобы спускали на воду шлюпки с призовыми командами. Надо принимать капитуляцию, да побыстрее. А то эти архаровцы повыбрасывают за борт оружие и корабельную казну. А оружие и британские гинеи нам пригодятся… Не так ли, Константин Николаевич?
Я повернулся к великому князю, который с открытым от удивления ртом наблюдал за всем происходящим.
– Дмитрий Николаевич, голубчик! – опомнился он. – Да это же полная виктория! Вы двумя кораблями разгромили объединенный флот Англии и Франции! Надо немедленно сообщить об этом отцу!
– Вот вы этим и займитесь, – сказал я великому князю. – Напишите реляцию, и наш радист сегодня же передаст ее в Петербург.
Константин Николаевич послушно закивал, словно китайский болванчик. Он был восхищен, и даже не тем, что мы побили неприятеля, а тем, что и он сам тоже имел некоторое отношение к нашей победе.
– Шлюпки с призовыми командами спущены на воду и направляются к вражеским кораблям, – доложил по рации командир «Смольного» капитан 1-го ранга Степаненко.
– Хорошо, Олег Дмитриевич, – ответил я, – вы предупредили их о том, что британцы и французы способны на разные гадости?
– Так точно!
– Виктор Степанович, – обратился я к командиру «Бойкого», – передайте вертолетчикам, чтобы они покрутились вокруг трофеев, дабы нагнать на врага побольше страха. А мы, если что, вышлем им подкрепление…
Но слава богу, сдача врага прошла без эксцессов…
Со мной связался радист, находившийся в российском посольстве в Дании, и сообщил, что барон Эрнест Романович Унгерн-Штернберг – наш посланник в Копенгагене – просит о встрече. Учитывая, что наше появление в этих краях – «гремя огнем, сверкая блеском стали» – было сплошной импровизацией, разговор с представителем российской дипломатии в Дании представлялся мне весьма полезным. Поэтому через пару минут я отправился на берег вместе с одной из групп наших десантников.
Боевые действия фактически уже закончились. Правда, на море еще догорало несколько оставленных своими командами полуразбитых снарядами «Бойкого» и «Смольного» английских и французских боевых кораблей. На уцелевших развевались российские флаги. С захваченных линкоров и фрегатов на шлюпках свозили на берег их экипажи.
В городе дымились развалины домов, где-то трезвонили колокола, и время от времени слышались выстрелы. По настоянию командира наших морпехов старшего лейтенанта Осипова мне пришлось надеть бронежилет.
– Товарищ адмирал, – сказал он, – понимаю, что мундир был бы более подходящим для официального визита, но зачем рисковать? Хрен его знает – выползет какой-нибудь вконец одуревший британец, из тех, кто был на батареях, и пальнет в вас из пистолета или штуцера. А береженого и Бог бережет.
Я вздохнул и напялил на себя броник. Первое впечатление – непривычно и неудобно. А нашим морпехам – хоть бы хны, они словно и не чувствуют эту тяжесть на своих спинах и боках.
На пристани царила обычная в таких случаях неразбериха. Моряки помогали датчанам тушить пожары. Кого-то несли на носилках, чтобы отправить на «Смольный», где сейчас трудились все наши медики, оказывая помощь раненым датчанам и пленным. При этом наши морпехи внимательно следили, чтобы местные жители не линчевали французов и британцев. Желающих отплатить ночным разбойникам – а иначе их не назовешь – за смерть, горе и разрушения, было немало.
Зато наших морпехов и моряков датчане готовы были носить на руках. «Hurra for Russerne!» («Да здравствуют русские!») – кричали они. Мужчины и женщины тянулись к нашим ребятам, хлопали их по плечам, совали им в руки горячие пончики, печенье, жареную рыбу. Датские моряки предлагали морпехам закурить душистого табака, протягивали им свои кисеты и трубки. Словом – «мир, дружба, жвачка»!