Александр Харитонов – Верь в себя (страница 9)
– Ты ничего не сделала. Но сделала слишком много.
Госпожа даже не взглянула в её сторону.
– Она щепка. Заноза. Не поддаётся.
– Но она умна, – сказал писец. – Читает. Слушает. Помнит.
– Вот именно. Это уже не рабыня. Это – вопрос времени.
Продать. Подальше. Где её язык никто не поймёт.
Где глаза – не спросят.
В повозке Ливия не плакала.
Она смотрела на дом, в котором пережила унижение, страх, холодные вечера и – первую победу.
Её не наказали.
Не унизили на площади.
Не бросили в темницу.
Её продали.
Потому что испугались.
Повозка шла по пыльной дороге.
Дорога – старая, с выбоинами, пыль висела в воздухе как дым.
Ливия сжимала в ладони лоскут ткани – вырванный из покрывала в библиотеке.
На нём углём были выведены слова:
Vox.
Sileo.
Resisto.
Я говорю. Я молчу. Я сопротивляюсь.
Рынок рабов напоминал мясной двор.
Запах пота, кислого вина, жареного мяса и пролитой крови.
Крики.
Лязг кандалов.
Стук босых пяток по деревянным настилам.
Натянутые верёвки, рваные туники, грязные колени.
Женщины и дети.
Мужчины с опущенными головами.
Пары глаз – остекленевшие.
Пары – с огнём. Этих били первым делом.
– Имя? – хрипло крикнул торговец.
– Ливия, – прошептала она.
– Что?
– Ливия.
Он усмехнулся.
– Как благородная. Смешно. Лучше бы звали «Тихая». Или «Безответная».
Он повернулся к толпе:
– Рабыня. Была у Криспины. Молчит. Не кусается. Умная – да, но без дерзости. Пока.
– У Криспины? – переспросил кто-то. – Она ж никого не держит долго.
– Потому и продаём, – пожал плечами торговец. – Не глупая. Но слишком думает. А госпожа боится мыслей.
Рядом стояла девочка.
Маленькая.
С губой, рассечённой, как шёлк.
Плечи дрожат.
Глаза мокрые.
– Я не хочу туда. Я хочу домой…
– Твой дом – уже продан, – буркнул торговец.
К Ливии подошёл мужчина.
Шея толстая. Брови сросшиеся. Губы – мясистые, как у вепря.
– Повернись.
Она повернулась.
– Подними руки.
Она подняла.
– Шрамы есть?
– На спине.
Он смотрел. Молчал.
Потом – наклонился ближе. Посмотрел в глаза.
И вдруг произнёс:
– Ты не ломаешься, да?
Ливия промолчала. Но глаза не опустила.
– Сколько? – спросил он у торговца.
– Четыреста.
– Двести.