Александр Харитонов – Верь в себя (страница 10)
– Триста пятьдесят. И забирай. Пока не передумал.
– Имя? – спросил он у неё, уже без интереса, почти по инерции.
– Ливия.
– Не рабское имя.
– Я и не просила быть рабыней.
Он усмехнулся – сухо, без тепла.
– А я не просил быть старым. Но вот мы оба где есть.
Тиберий Гракх.
Имя звучало, как нож, заточенный на старом камне.
Он не был похож на тех, кто держит рабов ради забавы.
Не бил. Не кричал. Не устраивал сцен.
Он смотрел.
И в этом взгляде было что-то странное. Не хищное – скорее, счётное.
Как будто взвешивал не тела, а мясо.
Дорога заняла два дня.
Повозка скрипела, как больное колено.
Ливия держалась за край, чтобы не выпасть на кочках.
Тиберий шёл рядом – пешком.
Молчал.
Когда наступала ночь, он не зажигал костёр.
Когда останавливались – не спрашивал, устала ли она.
Он просто давал ей хлеб. И воду.
И снова шёл.
И только на рассвете второго дня сказал:
– У меня нет женщин.
Нет детей.
Нет времени.
Если ты хочешь выжить – слушай. Если хочешь жить – смотри.
Если хочешь быть – запоминай.
Она кивнула.
Он не ждал ответа.
Место, куда они пришли, было не похоже ни на виллу Криспины, Это был Дом Элия Публия резной, из благородного дерева.
Глава VI – Начало стратегии
Дом Элия Публия был как ящик с ядом – резной, из благородного дерева, с потёртой позолотой, внутри которого хранились не украшения, а опасности. Его стены были толстые, его колонны – тяжёлые, но воздух в нём был легче пепла. Потому что все там боялись дышать слишком громко.
Ливию поселили в нижнем крыле, рядом с прачечной, где пахло уксусом, потом и тайнами. Она не жаловалась. Не привыкала. Просто впитывала: лица, повадки, запахи, маршруты.
Каждое утро начиналось одинаково – ведро, тряпка, взгляд вниз. Но в этом взгляде уже жили расчёты. Она училась. Кто в каком часе проходит. Кто держится ближе к лестнице. Кто говорит слишком тихо, чтобы это был просто голос.
– Думаешь, ты особенная? – бросила ей однажды Марцелла, сжав ладонь на рукоятке метлы так, будто держала меч.
– Я думаю, что мне лучше молчать, – спокойно ответила Ливия.
Марцелла была наложницей одного из охранников. Пахла лавандой, лгала с уверенностью актрисы и улыбалась, как нож перед горлом. Она видела в Ливии угрозу – но ещё не понимала, в чём она.
Ливия просто наблюдала. И ждала первую трещину.
Она пришла вместе с утром, когда из покоев госпожи Домны исчезла брошь из яшмы и серебра.
Паника.
– Это семейная реликвия! – кричала Домна, ломая голос в три октавы. – Найдите воровку!
Весь дом превратился в улей, где каждая пчела пыталась ужалить другую. А Ливия стояла у стены и слушала.
– Я видела её там! – внезапно выкрикнула Марцелла. – Она выходила из комнаты!
Все обернулись и бросили взгляды на неё. И тогда Ливия впервые не молчала.
– Вы можете меня обыскать, – сказала она, не дрогнув. – Я вытирала пыль. Броши уже не было.
– Она врёт! – вскрикнула Марцелла.
– Или просто хочет, чтобы её услышали, – ответила Ливия.
Слуги замерли. Страж поднял бровь.
– Что ты хочешь этим сказать?
– Только то, что Марк, посыльный, был там же. До меня.
Молчание. Потом движение. Крики. Поиск.
Через час брошь нашли в свёртке Марка.
И в тот вечер Ливия впервые увидела, как злоба не может выжить без опоры. Лишённая веры, она становится лишь шипением змеи, которая укусила сама себя.
На следующее утро её превели в покои Публия.
Она стала тенью. Не просто рабыней. А глазом, ухом, памятью.
Её не замечали. Но она уже училась составлять карту – не улиц, а влияния.
Семира была правая рука Домны.
Вернее – язык. Острый, скользкий, неумолимый.
Она не кричала. Она шептала – так, что у людей подкашивались колени.