Александр Громов – Простолюдин (страница 61)

Зима оказалась как зима, ничуть не холоднее нормы, но весна задержалась. Снег на полях таял лениво и полностью сошел только в мае, а в лесу продержался до начала июня. Начало лета не порадовало теплом. Даже в ясные дни солнечный диск выглядел каким-то мутным и таращился на нас с неба, как бельмо. Мика был озабочен.

— Похолодание в средних широтах наступит раньше, чем мы думали, — сказал он мне, как будто я разучился ощущать кожей и легкими температуру воздуха. — Оно уже начинается.

— А модели? — спросил я.

— Ну что модели… Разработай такую модель атмосферы, чтобы она учитывала все до единого факторы плюс случайные флуктуации, и я первый скажу, что ты гений, каких не бывало… Может, как раз сыграл роль какой-нибудь случайный взбрык… Не знаю! Скоро наши мудрецы пересчитают, тогда станет ясно…

Пересчет на тех же моделях с новыми вводными показал, что неприятности с урожаем начнутся уже в текущем году.

Мы не стали скрывать прогноз от колонистов. Совещание по этому поводу затянулось за полночь. Все кричали. Попытки экс-герцога ввести дискуссию в конструктивное русло не привели ни к чему — на Бермудского обращали мало внимания. Старик чуть не плакал: власть — эфемерная, призрачная, но все же власть — уходила из его подагрических рук. Зато Анжела пыталась заправлять и распоряжаться. Лора шипела дикой кошкой. Оскорбления и издевки так и сыпались с обеих сторон. Почему две наши леди не подрались, не знаю — просто сообщаю удивительный факт. Когда все выдохлись, встал малозаметный мужчина средних лет, имени которого я не удосужился запомнить, и сказал скромненько:

— Я тут написал кое-что…

Послышались стоны: всем, в том числе мне, показалось, что он говорит о каком-нибудь пространном меморандуме или проекте декларации. Ничего подобного — речь шла о музыке. Не сходя с места, он насвистел несколько простеньких, но запоминающихся мелодий.

— Ну вот… — запинаясь, подытожил доморощенный музыкант, — я подумал, что если кто-нибудь возьмется написать стихи… зажигательные такие… а ко второму опусу — печальные… сам я, к большому сожалению, не поэт…

— Превосходно! Это то, что нам позарез нужно! — с воодушевлением продребезжал Бермудский, и несколько человек дружно зааплодировали мастеру художественного свиста. Я тоже похлопал в ладоши, хоть и чертыхался потом: один из мотивчиков прилип ко мне намертво и изводил несколько суток. Но таковы, наверное, и должны быть песни революционных масс.

На следующий день Мика куда-то увез свистуна, а назад вернулся один:

— Там ему найдут применение… Я думал — балласт, а он талант…

Под «там» понимался, надо думать, отдел пропаганды реального подполья. Я не сомневался: там сыщут поэтов-песенников. А не сыщут, так сочинят сами. Это их работа — сочинять слова.

В данный момент они гальванизировали угасающее недовольство населения пострадавших районов нерадивостью местных чиновников и слишком уж нерасторопными действиями верховной власти. Главными мишенями были громоздкость имперской бюрократической машины и произвол полиции. Когда на Сулавеси повязали какую-то банду, разграбившую продуктовый склад, наши пропагандисты взвились: люди просто хотели есть! Может, так оно и было, не знаю. Да и не важно это. «Хлеб — голодным! Свободу — всем!» Эти крики звучали все громче. Как они распространялись — не ведаю, но скорость распространения впечатляла. Даже правительство сочло нужным предостеречь верноподданных от «ложных анархических лозунгов». Тщетно. Товар под названием «свобода» еще тысячу лет не протухнет. Люди глупы. Кто, как не я знал цену полной свободы. На Луне у меня ее было предостаточно, хоть смакуй, хоть объедайся. И я сбежал от такой свободы.

У каждого своя свобода — вот что я понял. И сам, как ни крути, служил именно идее свободы — освобождению человечества от унизительной власти искусственного разума-господина. Ну а если бы не Инфос? Предположим, что его не было бы вовсе, а феодальная система, напротив, существовала, и неважно, что без первого не возникло бы второе. В теории можно ведь рассмотреть и такую гипотетическую ситуацию. Тогда как? Копаясь в себе в редкие свободные часы, я с отвращением сознавал: вероятно, я, побрыкавшись какой-то срок, примирился бы в конце концов и с титулом, и с высшим обществом, гниловатым, но, по правде говоря, состоящим не только из Жужмуйских и Анаков-Кракатау. Джоанна помогла бы примирению. Наверное, я стал бы оппозиционером, фрондером, но революционером — очень вряд ли.

Черт побери, да я был просто рад, что у меня есть столь мощный противник!

3

Мощь Инфоса вскоре была подвергнута сомнению.

Еще в мае случилось событие, с виду ничтожное: открыв платяной шкаф в своей спальне, Лора хлопнула вылетевшее оттуда мелкое серое насекомое. Она так поразилась, что совала всем под нос трупик на ладони: мол, что это?

— Моль, — с великим удивлением произнес Бермудский, щуря один глаз и поднося к другому лупу. — Обыкновенная платяная моль. Ну надо же… С детства не видел. Я думал, этот вид исчез напрочь… во всяком случае из человеческих жилищ.

По его запросу Инфос вывел экстрактную информацию с изображениями моли в профиль, анфас и сверху. Экс-герцог не ошибся. Поскольку никто из колонистов не интересовался энтомологией, инцидент забылся как мелочь, не стоящая внимания.

В июне начались странности. Во-первых, опустела дровница возле камина в общей гостиной. Раньше она всегда была полна, недостающие дрова просто материализовывались из воздуха, а теперь перестали, хотя в воздухе не стало меньше исходных материалов: кислорода, азота и водяных паров, Правда, не помешали бы еще фосфор, калий и всякие микроэлементы, но ведь прежде Инфос где-то изыскивал их! Может, брал из канализационных стоков колонии, может, фабриковал одни химические элементы из других, а может, обходился одними только атмосферными компонентами, штампуя поленья из химически чистой целлюлозы, не знаю. Поначалу колонисты решили было, что «фабрику дров» сбили с толку глушилки, но когда все, кроме завзятых жмотов, перетащили в гостиную дрова из личных апартаментов, там они не возобновились.

В-вторых, началось нашествие моли, подобное египетской саранче. Ее личинки перепортили одежду колонистов. На моей зимней куртке облез меховой воротник и объявились прорехи в подкладке. Ковровые дорожки имели плачевный вид. У рыжего кота поредела шерсть, а моль над ним так и вилась. Временами кот выходил из себя и принимался остервенело махать лапами, истошно мяуча. Никакого эффекта он не достигал. Бермудский не видел в нашествии чешуекрылых ничего необыкновенного.

— Каждому понятно: Инфос бросает все ресурсы на главное, — с важным видом рассуждал он. — А ресурсы уменьшились вследствие э-э… дефицита инсоляции. До мелочей ли ему сейчас? Если человечество в опасности, то в опасности и его власть над ним. По-видимому, она ему все еще нужна. Так что второстепенные проблемы — побоку, зато сельскохозяйственных вредителей он станет уничтожать активнее, чем прежде, помяните мое слово…

Никто из нас не занимался подсчетом поголовья долгоносиков, вредных черепашек и амбарных клещей, но, кажется, экс-герцог был прав. Общее мнение склонилось к тому, что наш противник попал в трудную ситуацию. Кое-кто, правда, возразил: мол, Инфос не ослаб, он просто делает нам намеки и деликатно грозит пальчиком, — но перестраховщикам сказали, что их возражения ничтожны, как битая моль. Правильно, по-моему. Инфос и без того деликатничал с нами сверх всякой меры. У всякой деликатности должен быть предел, за которым неизбежны грубые методы. Расправиться с колонистами куда проще, чем фабриковать мелкую крылатую пакость.

Еще проще — забыть о нас на время — точнее, перевести в категорию менее важных дел. Дрова подтверждали такое предположение. Бермудский был, вероятно, прав, и моль размножилась сама собой.

В конце концов личинки моли вместе с куколками и взрослыми особями были истреблены допотопным способом — ядами. Анжела выразила надежду на то, что нам не грозит нашествие каракуртов и сколопендр.

В один из относительно ясных июньских дней Бермудский взял свободный двухместный флаер, намереваясь полетать над горами, дабы насладиться видами и подвергнуть терапии расшатанную нервную систему. Вышло наоборот. Вернувшись часа через три, он едва не разбил аппарат при посадке — и непременно разбил бы, не вмешайся автоматика. Правда, впоследствии он это отрицал, но мы-то видели. Старик вылез из кабины, дрожа всем телом, и кое-как овладел собой, только увидев нас с Микой.

— Очень кстати, — пролаял он, лязгая зубами. — Как раз вам двоим это будет особенно интересно… Я отметил место…

— Что там? — спросили мы хором.

— Одно из трех: либо я сошел с ума, либо уже не действует закон всемирного тяготения, либо… ну, сами поймете.

До отмеченного места было рукой подать — всего четверть часа полета да еще с подсказкой маршрута. Наверное, Бермудский успел порядочно покружить над горами, любуясь дивными ландшафтами, прежде чем заметил неладное. А заметив — отважно спустился поглядеть, несмотря на износ нервной системы.

— Что он там нашел — ожившего мертвеца, что ли? — Мика пребывал в нетерпении. Я молчал. Внизу желтели под мутным солнцем снежники на вершинах. Догоняя нас, по ним бежала размытая тень флаера. Она так лихо взлетала на гребни, как будто была снабжена антигравом.