Александр Громов – Простолюдин (страница 53)

Оказалось — нет. Впереди-справа в дымке обозначилась полоска земли, и флаер потянулся к ней, понемногу снижаясь. Не шибко высокие лесистые горы, пологие с севера и круто обрывающиеся к морю, долины, извилистые ленточки дорог, какой-то водоем, снова горы — и посадка.

Я огляделся. Поросший травой и кустарником склон, несколько каменистых тропинок, много цветов и никакого жилища в поле зрения… Волоча по воздуху длинный хвост, с шумом пролетела земная птица фазан. Пилот сказал, что должен завязать мне глаза, и прибавил, что надеется на мое благоразумие: всякая попытка снять повязку будет пресечена крайне плачевным для меня образом. Я решил не уточнять, каким.

Пилот вел меня под локоток. Мне показалось, что из всех тропинок мой поводырь выбрал наиболее каменистую и, несомненно, самую длинную. Хорошо еще, что пришлось спускаться, а не подниматься. Вскоре, судя по запахам и прохладе, тропинка запетляла по лесу, и тут к камням добавились выпирающие корни. Один раз я попросил разрешения почесать шею и сразу почувствовал, как напряглась ведущая меня рука. К повязке я благоразумно не притронулся.

Наверное, все эти детские предосторожности были частью какого-то тягомотного ритуала. Штукатуры копировали повадки своих предшественников-каменщиков. Потом вдруг стало гулко и очень прохладно. Повеяло сыростью: вероятно, мы попали в пещеру. Шаря по воздуху свободной рукой, я нащупал влажную шершавую стену, всю в бугристых натеках, и ужаснулся мысли, что мне велят ее отштукатурить. Ноги ступали по какому-то твердому покрытию, затем пошли ступени — вниз. На макушку мне упала холодная капля, вторая — за шиворот. Где-то поблизости журчал подземный ручей.

Становилось любопытно. Наш свихнувшийся географ — и тот разнес бы в пух и прах идею укрыться от Инфоса в какой-то пещере. Может, меня собираются протащить сквозь глинистый сифон?.. Так и он Инфосу не помеха. В пещерах можно укрываться лишь от внимания людей, да и то до поры до времени.

Наконец с моей головы сдернули повязку. Оказалось, что я стою на мокрой бетонной площадке посреди некой здоровенной полости, каковую в пещерах принято именовать залом. С высоченного потолка зала густо свисали такие матерые сталактиты, что любой из них, сорвавшись, проткнул бы насквозь слона, не то что человека. Свет давали коптящие факелы, продетые в кольца, вбитые в стены. Пилот тотчас ушел, а передо мной оказались три незнакомца.

Они были в черных масках и темных плащах до пят. Ну цирк, ей-ей!

Один из них, низенький, приблизился ко мне и некоторое время молчал. Я тоже. Может, таков был ритуал, а может, приземистый штукатур просто изучал мою физиономию. Но вот он заговорил хорошо поставленным голосом:

— Мы приветствуем тебя, гость Братства. Ничего не опасайся, ты под нашей защитой.

Под защитой я, как же! От ищеек графа Леонарда — может быть. Но этого как-то маловато. Мне что, изобразить благодарность?

Я изобразил благодарность. От легкого поклона шея не отвалится. Мне было интересно, что последует дальше.

А дальше началось осторожное прощупывание. «Щупали» главным образом меня. Мне были заданы вопросы о моей жизни на Лунной базе, о возвращении на Землю, об императорской милости и немилости, а главное, по какой такой причине я руками и ногами отпихивался от баронства. На последний вопрос я ответил простецки:

— На кой дьявол мне эта мишура?

— Как сказать, — немедленно возразил другой другой носитель маски, высокий и толстый. Я подумал, что он должен страдать одышкой. — В смысле бытовых удобств и, конечно, положения в обществе это вовсе не мишура. Более того, это совершенно не мишура для человека деятельного, намеревающегося изменить этот мир к лучшему. Не в том ли состоит священный долг истинно благородного человека? Благородство подтверждается титулом, а титул дает возможность более прямым и коротким путем двигаться к достижению благородной цели. Круг, таким образом, замыкается, образуя геометрически совершенную фигуру, символизирующую сияющую чистоту наших намерений…

Он еще что-то бубнил о сияющих символах и к концу речи в самом деле начал задыхаться. С моей точки зрения, круг скорее символизирует дырку, чем какое-то сияние, но меня больше интересовали цели этого костюмированного Братства и пути их достижения. Однако мне не позволили удовлетворить любопытство. Допрос продолжался.

Я поведал о дуэли с Жужмуйским и о визите императора на мой атолл — естественно, в самых общих чертах, избегая конкретики. О причине моего пребывания на каторге я сказал лишь, что вызвал неудовольствие императора; они попытались выудить из меня больше информации — и отступились, не выглядя при этом шибко недовольными. Кажется, я вел себя как надо. Впрочем, это было нетрудно. Меня лишь раздражала театральность действа: костюмы, декорации и некоторая напыщенность в речах собеседников. Интересно, думал я, эти клоуны действительно на что-то годны?

И я отвечал себе: эти — может, и нет. Но должны быть другие. На прощупывание вряд ли пошлют ферзей, для этой работы хватит и пешек.

Тем временем факелы начали гаснуть. Последний из них уже догорал, когда третий мой собеседник внезапно взмахнул рукой — и в глаза мне ударила такая вспышка света, что я временно ослеп. А когда зрение вернулось, я обнаружил, что стою один на бетонной площадке, штукатуры исчезли, сверху капает, а последний факел едва чадит. Бормоча себя под нос ругательства, я вынул его из кольца и, ежась от холода, поспешил вон из пещеры.

Разумеется, факел погас на полпути. Я попытался двинуться вперед ощупью и даже одолел ступени, но дальше пришлось остановиться: очень, знаете ли, не хотелось разбить себе нос о сталагмит или провалиться в какую-нибудь дыру. О карстовых колодцах я знал лишь понаслышке и вовсе не хотел познакомиться с одним из них поближе. В конце концов меня вывел наружу пилот, явившийся с фонарем в одной руке и повязкой в другой. Я позволил вновь завязать себе глаза и был очень рад выбраться на вольный воздух. Не знаю, какие выводы сделали штукатуры и был ли я признан годным для того, чтобы приоткрыть мне некоторые секреты Братства и тем самым установить союзнические отношения, но знаю одно: в тот момент я был просто счастлив. Ощущение солнечного тепла на коже лица, восхитительный запах живой хвои… что еще нужно?

Пожалуй, только одно: поменьше выпирающих корней и булыжников под ногами. Я споткнулся.

Растяпа-пилот очень неловко попытался предотвратить мое падение — и не предотвратил. С повязкой на глазах я нырнул вперед и приземлился на что-то очень твердое. Ниже колена в правой ноге вспыхнула такая боль, что я дико заорал и на время отключился. Дальнейшее помню смутно: понемногу возвращающееся сознание, кроны сосен над головой, ласковый ветерок, каких-то людей с носилками и безумный ужас при мысли, что меня сейчас будут ворочать. При наложении шины я вновь потерял сознание.

9

Быть излишне самонадеянным — самое глупое в мире занятие после поедания мышьяка на пари. Я почему-то решил, что уже приспособился к условиям жизни на Земле и могу равняться со средним землянином моих лет, разве что устаю быстрее. Наивный! Сказано же мне было: никогда ты не приспособишься, дружок, и не мечтай. Мышцы можно нарастить и вылепить из себя Аполлона, если не Геракла, но кости останутся костями лунного жителя, максимум слегка окрепнут на фоне тренировок и особой диеты. А что такое «слегка»? То же самое, что «недостаточно».

При ударе об острый выступ валуна я сломал обе кости голени — большеберцовую и малоберцовую. Перелом был закрытый, поперечный, со смещением. Радости мало. Оставалось только утешать себя соображением: могло быть хуже. Да, но могло быть и лучше, если бы не раззява-поводырь и не идиотское место для первого контакта со штукатурами!

Можно было ожидать, что меня переправят обратно в колонию, — ан не тут-то было. При наличии средств нетрудно превратить в больничную палату любую конуру, не то что уединенный домик в горах. А средства у штукатуров были. Имелись и специалисты: вначале меня пользовал некий тип, вероятно медик. Одурманенный обезболивающим, я плохо запомнил его. Затем он испарился, передав заботу обо мне киберам и челяди. Челядь кормила меня и выносила судно, а механический эскулап делал инъекции и каждый день подкручивал винты на модерновом варианте испанского сапога, охватившего мою голень. Уж не знаю, какой химией помимо кальция и фосфора он потчевал меня, но уже через три дня мне было разрешено ненадолго вставать, чем я и воспользовался. Было больно, порой даже очень. И все же лучше терпеть боль, чем целыми днями валяться на койке, развлекаясь лишь просмотром теленовостей со всего мира.

В них содержалось то же, что и всегда: торжества по такому-то и сякому-то случаю, императорская милость и немилость, пожалования и разжалования, светская хроника, дуэли, тяжба между герцогом Камчатским и князем Чукотским из-за какого-то клочка лесотундры, хозяйственные успехи там-то и сям-то, спортивные состязания, климатические неурядицы, новинки моды и бла-бла-бла. Интереснее было смотреть в окно на природу. Хотя тоже надоедало.

Скромный домик прилепился к склону лесистой горы. По стенам, сработанным из ракушечника, карабкался плющ. Как и все леса, горы, степи, поля, сады и виноградники этого полуострова, домик принадлежал герцогине Таврической. Впервые упомянув ее имя, слуга отвесил низкий поклон куда-то в пространство. Он бы и шапку снял, если бы имел дерзость войти ко мне в шапке. Но до него довели, что я барон, несмотря на то, что я теперь и сам не знал, кто я в чужих глазах. Указа о лишении меня титула вроде не было, значит теоретически я все еще числился бароном. А на практике — кто знает.