Александр Гриневский – Аргиш (страница 49)
Она учила его: «Не иди за мной след в след. По лесу так не ходят. Иди в двух шагах сзади. Будешь идти ближе – я ветку отклоню, отпущу, тебя по лицу, по глазам хлестнёт.
И на поваленные стволы нельзя наступать. Только перешагивать. Они мокрым мхом поросли, кора на них гнилая – наступишь, соскользнёт нога. Вывих или, не дай Бог, перелом. В лесу опасливым надо стать, осторожным».
– Там можно целый год проходить в майке и шортах, да хоть босиком, – рассказывал Вадим, с натугой стягивая сапог с ноги и выливая из него грязную жижу. – Но ведь женщины – они везде женщины! И вот представь себе такую картину. Идёт вечером по освещённой набережной пара. Она держит его под руку, болтают о чём-то. На нём – шорты, майка и шлёпанцы. На ней – меховая шубка нараспашку и осенние сапоги. И никто не удивляется. Женщина! Ей надо себя украсить, себя показать.
Плот! Сделать плот. Не брести вдоль реки, продираясь сквозь прибрежные заросли, а плыть по воде. Пусть медленно, главное – не идти.
Поначалу эта мысль была навязчивой. Взгляд сам цеплялся за сухие поваленные стволы. Верёвка есть – связать можно. Вот топора не было. Топор без топорища и лопату без черенка оставили перед переправой, чтобы не тащить на себе лишнюю тяжесть. Решили, что обойдутся ножом. Сейчас он жалел об этом. Понимал, что сучья ножом не обрезать – топор нужен. Правда, о том, что к топору надо приделать топорище, он как-то не задумывался. Захватывала сама идея – сухие стволы, обрубить сучья, связать между собой, спихнуть в воду. И вот плот, медленно покачиваясь, скользит по течению. Подправляй его движение шестом – и все дела!
Рассказывал Вере. Та выслушивала и раз за разом разбивала его прожекты в пух и прах.
– Вадим, какой плот? – объясняла она. – Подумай сам, если даже мы сможем найти подходящие стволы, если даже обрубим ветки – как связать? Три ствола можно… Тогда сидеть в воде будем. Через час замёрзнем. Пять стволов не связать – расползутся. Мы опять в воде.
Время! Сколько будем строить? День? Два? Идти надо. Слабеем. С ног валимся. Нельзя задерживаться.
А перекаты? Это главное! Плот на первом перекате сядет. Не сдвинешь, не протащишь. Не резиновая лодка.
Понимал, что она права, но идея лёгкого сплава по реке первые дни не отпускала. Потом она начала тускнеть и наконец растворилась в усталом отупении передвижения – надо подняться, сделать первый шаг, второй и идти, идти, идти…
Вера остановилась, подняла руку. Вадим замер.
Обернулась, показывает, чтобы подходил, но тихо.
– Смотри! – шепчет.
Поляна залита радостным утренним светом. Блестят капли росы на высокой траве, скрывающей поваленные обгорелые стволы, затянутые мхом. Пожарище старое. Уже зарастать начало – вон редкие двухметровые берёзы и ёлки ввысь тянутся.
В десяти метрах, на ближайшей ёлке – сова. Белая, пестрит чёрным окончанием пера. Здоровущая – под полметра будет. Тяжёлая – верхушка ёлки так изогнулась, что странно – как она удерживается. Красивая! Такое ощущение, что не из этого мира, из какого-то другого, сказочного. Полярных сов вживую видеть не доводилось, только на картинках, но тут не ошибёшься.
Сидит, смотрит – глаза жёлтые, как плошки. Мигнула – серая плёнка медленно затянула глаза – бах! – и снова смотрит.
Не боится. Не улетает.
Кто мы для неё? Она таких существ никогда не встречала, вот и не боится. Мы для неё часть окружающей природы, как ветка, качающаяся на ветру, как бурлящая вода на перекате. Ей, наверное, кажется, что мы в разных измерениях – никак не касаемся друг друга, поэтому неопасны.
Отступила Вера на шаг в сторону. Нагибается медленно. Руку к палке тянет, что в траве лежит.
Сорвалась сова вниз. Распрямилась верхушка ёлки, словно выстрелила. Раскинула крылья почти у самой земли, низко пронеслась между тонкими стволами, скрылась в лесу за стеной деревьев.
– Пошли, – сказала Вера.
Смотрел ей в спину.
Неужели убила бы?
– Я не хочу возвращаться. – Вадим заворожённо смотрел на огонь. Говорит, словно бредит.
– Куда? В Москву? – не поняла Вера.
– Нет. В Москву тоже не хочу. Но это не главное.
Понимаешь, жизнь какая-то пустая. Москва, институт, потом работа… бесконечная и бессмысленная серость впереди.
Мы с тобой встретились… Камни эти… Это же не случайно? Это ведь должно всё изменить?
Отца нет. Мама живёт с другим человеком. Нет, она меня, конечно, любит… Но у неё своя семья, и я уверен – рожать она будет скоро, несмотря на возраст. У них там всё серьёзно. Не очень-то я ей и нужен, да и взрослый уже. Сам должен…
Дрова прогорели. Груда алых углей. Мечутся слабые огненные сполохи. Перетекает жар, то чуть притемняя, то окрашивая россыпь углей нестерпимо ярким.
– Знаешь, если долго смотреть на угли, на огонь, говорят, можно саламандру увидеть.
– Саламандра – это что?
– Это ящерка такая… В огне живёт.
Вот я и говорю… Не случайно это…
Сейчас изменить всё можно. Всю жизнь! Нет меня. Я пропал вместе с отцом и ребятами. Мы все пропали. Понимаешь? Не найдут.
Новые документы… и мы с тобой уезжаем в другую жизнь. В нашу жизнь! На наш остров. И никому мы ничем не обязаны.
Как там будет – не знаю. Но не так, как здесь, а это главное.
Ну что? Поедем?
– Конечно, Вадим! Мы же решили.
Иголка. Вот что им не хватало – иголки!
Казалось бы, маленькая, редко используемая в быту вещица, а без неё никак.
У Веры порвались чижи – оба, сразу. Зашить – раз плюнуть. Нитка? Верёвку расплести. Нет иголки.
Пришлось разрезать одну из двух шкур, и Вера заматывала ноги этим подобием портянок, а сверху туго обматывала верёвкой. Какой там… Хватало на час хода. Потом верёвка ослабевала, и обмотки начинали сползать с ноги.
Занозы на руках. Казалось бы, тьфу! Тоже мне проблема. Но топора у них не было, дрова для костра приходилось ломать руками – пальцы в занозах, ладони в занозах – не достать, не выковырять – воспалены, гноятся, не сгибаются.
И это можно легко пережить, а вот то, что река рядом, а в реке рыба…
Первое время эти мысли преследовали Вадима неотвязно.
Река. Рыба!
На мелководье, у самого берега, иногда можно было видеть стайку хариусов, замерших в тёмной воде. Стоят, едва перебирая плавниками, удерживаясь против течения. Ждут, когда мошка воды коснётся – тогда молниеносный рывок.
Как взять?
Была бы иголка или булавка. Сделать крючок. Появился бы шанс.
Дальнейшее представлялось в мельчайших деталях. Вот она бьётся в траве, матово поблёскивая чешуёй, изгибаясь всем телом. Вот он чистит рыбу – прижимает хвост, и неподатливые чешуйки разлетаются в разные стороны, липнут к рукам. Теперь вспороть брюхо от анального отверстия до жабр. Вязко повисли чёрно-коричневые внутренности с двумя соединёнными прозрачными фасолинами воздушного пузыря. В сторону их. Вытереть нож о траву. Срезать прут, заточить конец. Угли костра. Сидя на корточках, держать в руках прут с насаженной рыбой, чувствовать руками, коленями, жар, исходящий от углей. Следить, вовремя поворачивать, чтобы не подгорела. И чувствовать одуряющий запах жареной рыбы!
Как взять?
– А где мы будем там жить?
– Вер, я пока не думал об этом.
Вадим полулежал, облокотившись на тюк с барахлом. Рядом Вера, стоя на коленях, обирала кустики брусники – складывала ягоду в котелок, который она во время переходов привязывала к поясу.
Они поменялись поклажей. У Вадима воспалилась спина, до крови натёртая верёвкой при переправе – а верёвки на мешке с вещами попадали как раз на места нарывов. Теперь мешок несла Вера, а Вадим нёс в руках одеяло, обёрнутое шкурой – словно крупного младенца в руках нёс. Сначала было неудобно, раздражался, злился – руки заняты – ветку не отведёшь, комара не сгонишь. Потом пообвык. Зато на привалах – тючок к стволу прислонишь, обопрёшься на него – мягко, удобно, глаза закрыть и дремать.
Вот и сейчас разговаривать совсем не хотелось. Просто сидеть, вытянув ноги, и ни о чём не думать.
– Вадим, мы языка не знаем. Как мы будем?
Нет! Не даст спокойно посидеть. Пришлось открыть глаза, повернуться.
– На курсы устроимся. Какая проблема? Выучим.
– А жить где?
– Да где захотим. Хочешь, на берегу океана, в какой-нибудь деревушке домик снимем? Чтобы людей рядом не было. Только мы, волны и небо над головой?
А хочешь, в городке каком-нибудь? Только там обязательно набережная должна быть. Будем с тобой гулять по вечерам. Сидеть за столиком на улице, пить кофе, смотреть на прогуливающийся народ, на крикливых сёрферов с длинными мокрыми волосами, на жонглёров с огненными шарами и музыкантов с гитарами.
И мы станем одними из них. Сможем стать, наверное… Со временем.
– Мы никогда не вернёмся?