Александр Гриневский – Аргиш (страница 51)
Утро давало хоть и слабое, но облегчение. Вставала Вера. Можно было расслабить тело, полностью завернуться в сырое одеяло, которое, как ни странно, грело. Она разжигала костёр, ставила кипятить воду. Это были блаженные минуты! От костра шло тепло, и он передвигался, подползал всё ближе и ближе к огню, как гусеница, завёрнутая в кокон. В этом состоянии ему было наплевать, что одеяло может сгореть. Такое случалось, и не раз – вон какие горелые проплешины. Пускай она следит. Она главная. Оказалось, у неё сил больше. Вот и пусть… а ему нужно тепло, только тепло и поспать, ещё чуть-чуть поспать.
Вера по утрам металась возле костра с побелевшим от холода лицом и плотно сжатыми губами. Исчез куда-то загар, кожа стала грязно-серой. Круги под глазами. И ещё у неё отекли ноги – лодыжки пропали.
Не тормошила Вадима, давала полежать возле костра, пока не закипала вода в котелке. Потом спуску не давала. Заставляла всеми правдами и неправдами приподняться и сесть. Давала в руки кружку с горячей водой и кусок сахара – пей! Следила, не давала лечь снова, пока собирала вещи и свёртывала шкуры. Помогала встать на ноги.
Всё! Встал! Теперь идти, тупо переставляя ноги, стараться сильно не отставать.
Три дня назад Вера начала подбадривать его, заставляла двигаться, убеждая, что уже вот-вот и придут. Сегодня к вечеру выйдут точно. Он верил. Но прошёл день, ещё один и ещё… а вокруг был всё тот же лес, и та же река порой открывалась в просветах между деревьями. Он уже не слушал её, не верил. Просто шёл следом, ни о чём не думая, двигаясь медленно и плавно – ему так казалось – словно во сне.
Вера, шедшая впереди, вдруг опустилась на колени – только голова и плечи из травы видны. Тянет перед собой руку, указывает.
Вадим остановился. На дальнем краю поляны виднелось что-то тёмное, словно огромная кочка из-под земли выперла. Стог! Да, стог сена – потемневший, старый. Вон даже слеги видны, уложенные поверх, чтобы ветром не разметало.
– Дошли, Вадим! Дошли… – шептала Вера.
Ничего не чувствовал – ни удовлетворения, ни радости – только усталость.
Подошли к стогу. За ним, вдалеке, в просветах между редко стоящими деревьями можно было разглядеть приземистые чёрные постройки. Всё было каким-то зыбким, серым, ненастоящим – размазывалось моросящей хмарью, словно рисунок ластиком затёрли, но не до конца, небрежно, контуры всё равно проступают.
Сено на ощупь оказалось мокрым и склизким. Вера с силой вырывала клочья сена, стараясь вырыть нору, докопаться до сухого.
С одышкой приговаривала: «Сейчас, Вадим. Сейчас ляжешь. Я тебя сеном забросаю – тепло станет. Согреешься. Отдохнёшь. Я на заимку схожу, посмотрю, что там?»
Нора получилась неглубокой – сил рыть дальше не было. Внутри щекотно пахло прелым сеном, но было сухо, только ноги торчали наружу.
Вера судорожно развязывала тюк с тряпьём.
– На! Накройся! – Развернула одеяло, подсунула конец ему.
Кое-как натянул на себя, стараясь завернуться.
Поверх ног накинула оставшуюся шкуру, чтобы от дождя хоть как-то прикрывала.
– Спи! Я пошла. Я быстро.
Лежал с закрытыми глазами. В голове было пусто до звона в ушах. Сейчас он физически чувствовал эту пустоту в голове. И в этой прозрачной пустоте, от стенки к стенке черепа, метался лёгкий пинг-понговый шарик – дошли! – отскакивал и ударял снова. И не было сил, да и не хотелось думать о том, что будет дальше. Всё, что хотели, они выполнили – дошли. А теперь можно лежать и ни о чём не думать.
Где-то далеко залаяла собака, и он провалился в сон.
Разбудила Вера. Трясла за коленку. Звала: «Вадим, Вадим! Живой? Просыпайся».
Вывалился из сна. Темно, душно. Не понимал, где находится. Просвет там, где ноги. Застонал. Заворочался, стараясь выбраться.
Серо и дождь. Мокрая трава вся в каплях дождя. И непонятно – вечер или раннее утро?
Веру не узнал. Чужая женщина стояла рядом. Голова туго обмотана чёрным платком в ярко-красных разводах, старенькая выцветшая голубая куртка, чёрные штаны заправлены в короткие резиновые сапожки.
– Пойдём, Вадим. Всё готово. Там еда, тепло! – уговаривала как маленького. – Чуть-чуть осталось… – Тянула за руку, помогая подняться.
Открылась огромная поляна, неряшливо поросшая мелким березняком. Видно, раньше – следили, вырубали, потом – бросили. Высокий кособокий дом, сложенный из почерневших от времени брёвен, с маленькими окнами поверх. Какие-то сараюшки, пристройки. Забор – не забор, изгородь – не изгородь, косые столбы с прибитыми слегами, часть из них оторвана – одним концом на земле. Травой всё поросло, высокой. Тропинки. Заброшенность во всём чувствуется. Вдали ещё один дом виднеется – такой же кособокий и чёрный.
В стороне от первого дома, на краю поляны, – приземистый домик с крошечным окошком под покатой крышей. Из трубы дым идёт. К нему и направились.
Навстречу – женщина. Платок, телогрейка.
Отступила в сторону, освобождая тропинку, давая пройти.
Глянула исподлобья. И сразу глаза опустила.
Ненка.
– Здравствуйте, – пробормотал Вадим и сам удивился своему голосу – глухой, хриплый.
Не ответила. На него не взглянула.
На Веру смотрит, к ней обращается.
– Затопила. Подбрасывай сколько надо. Только не угорите. Кастрюля под телогрейкой.
– Спасибо! – ответила Вера.
Это была баня!
Предбанник и парилка. Маленькая. Вдвоём – ещё ничего… а втроём уже тесно.
Со скрипом закрылась дверь. Вадим тяжело опустился на лавку. Рядом, с ровным весёлым гулом, металось пламя в железной печке – щель, там, где заслонка, полыхала красным. Пахло теплом и сухим деревом. Стены и крыша над головой. А главное, не нужно было никуда больше идти!
– Раздевайся, Вадим. Всё снимай. Тепло! Сейчас есть будем.
Сидя на полу, старалась стянуть с ног сапоги – не хотели, не снимались.
– Не получается! – произнесла жалобно. – Ноги опухли.
Посмотрела на Вадима и улыбнулась.
– Эй! Что застыл? Всё закончилось. Мы пришли! Поедим и будем спать, спать, спать! Тепло будет, сухо.
Вскинула руки вверх, потянулась и сдёрнула цветастый платок с головы.
В парилке на полу постелен старый матрац, несколько телогреек, одеяло зелёного цвета. На полке Вера расстелила их одеяло – страшное, всё в прожжённых пятнах – там теплее, пусть сушится.
Развернула телогрейку, достала кастрюлю, прикрытую крышкой, поставила перед ним.
Вадим сидел на матрасе в одних трусах, неудобно поджав под себя ноги.
Лохматый, клочковатая щетина по щекам, подбородку, шее, глаза запали, провалились куда-то внутрь. Плоский и худой, со смазанными грязевыми разводами по плечам и груди. Вера – напротив, на коленях, в трусах и серой от грязи майке. Кастрюля между ними.
Открыла крышку. Картошка! Варёная. Пар из кастрюли. Запах!
Кромсает ложкой, мнёт куски. Кастрюля наполовину водой заполнена, в которой картошка варилась, – размешивает. Что-то наподобие пюре у неё получается – жиденькое.
– Нельзя много, Вадим, – приговаривает. – Надо чуть-чуть… Потом ещё есть будем. Не жадничай. Живот заболит – намучаемся.
Они спали, как звери, – вместе, но стараясь не прикасаться друг к другу – вертелись, закутывались в тряпьё и отбрасывали его, отпихивали ногами, когда становилось жарко, что-то бормотали во сне, сворачивались калачиком и со стонами раскидывались во всю длину. Однажды, вырвавшись на какое-то мгновение из сна, Вадим услышал, что Вера скулит – жалобно и тонко – но сил разбудить её не было – провалился обратно.
Вадим проспал больше суток.
Вера спала урывками. Надо было следить за печкой, чтобы не угореть. Разбивать кочергой угли, подкладывать дрова. Ходить в дом за едой. Будить Вадима. Кормить его.
Тот, казалось, до конца так и не просыпался, не понимал, где он и что происходит. Садился, брал ложку, молча хлебал жидкое варево. Взгляд был мутным, безразличным. Успевала задрать ему майку и намазать вонючей мазью, что дала хозяйка, болячки на спине. Поев, валился обратно на тряпки и тут же засыпал. Ни о чём не спрашивал. Начала уже волноваться – всё ли с ним в порядке, не повредился ли головой?
Пришёл в себя на следующий день, к вечеру.
Вера только что выстирала его одежду и раскладывала на полке, чтобы скорее высохла.
Лежал и ожесточённо чесался.
– Ну наконец-то! Выспался?
– Ага. Только есть очень хочется!
– Подожди. Одень что-нибудь. Иди в предбанник, там посиди. Баню топить буду. Сначала вымоемся, потом поедим.
Сидел на крыльце. Темно. Сыростью ночной пахнет, травой. А стоит шаг назад сделать – и ты уже в тепле. Даже не верится.
Спокойно посидеть не дала. Сунула в руки ведро, велела носить воду из реки.
Стоя в дверном проёме, смотрела, как он идёт. Улыбалась. В трусах, в широких болотных сапогах – ноги худые, белые, в короткой телогрейке, наброшенной на голое тело, он выглядел смешно и нелепо. Но был таким родным.