Александр Григорьев – Империя души, живые маяки 3 (страница 7)

* **Нейросеть-анализатор «Аргус-7».** Искусственный интеллект, обучавшийся на триллионах часов видеозаписей. Он отслеживал не просто аномалии, а паттерны поведения, микровыражения, маршруты. Любое существо, действующее не так, как прописано в его базе «нормальных» паттернов для данной локации, немедленно помечалось как угроза.

* **Импульсно-пучковое оружие «Молчание».** Не убивало, а мгновенно выжигало нейронные связи в коре головного мозга любого биологического объекта в радиусе 500 метров, превращая его в овощ. Не имело физических снарядов, работая на принципе направленного энергоимпульса.

* **Адаптивная стелс-броня.** Сами корпуса сканеров и излучателей были покрыты материалом, поглощающим все известные виды излучения, делая их невидимыми для большинства сканеров. Найти их, чтобы отключить, было первой нетривиальной задачей.

* **Прямое подключение к Ядру Безопасности Республики.** Любая попытка взлома, отключения или даже аномального сигнала в системе немедленно дублировалась в Центр управления, поднимая тревогу самого высокого уровня.

Михаил откинулся на спинку кресла, сдвинув брови. Это был не забор. Это была интеллектуальная, смертоносная стена, практически совершенная.

Но «практически» – было ключевым словом.

Он знал общие характеристики. Но ему были нужны конкретные, привязанные к месту. Расположение сенсоров, маршруты патрулей дронов, частотные каналы связи, графики обновления протоколов и, самое главное, – слепые зоны, которые всегда остаются даже в самой совершенной системе, порожденные самой ее сложностью.

Ему нужна была схема. Конкретная схема «Стража-Плюс» на Жемчужине.

И для этого требовалось совершить первое предательство. Не против рода. Пока нет. Против бюрократической машины Республики. Ему нужен был человек в Департаменте безопасности. И он знал, к кому обратиться.

Конкретные, индивидуальные характеристики системы «Страж-Плюс» на Жемчужине могли ему дать только два человека в Империи. Тот, кто её производил – дядя Альберт из Дон Романовых, чьи заводы собирали электронные компоненты для всех систем безопасности. И тот, кто её устанавливал – дядя Фон Ленц, курировавший в Совете вопросы оборонного строительства и располагавший полными схемами развёртывания любого объекта.

Но напрямую к ним пойти и спросить – значило подписать себе и им приговор. Эдвард узнает о любом таком запросе мгновенно. Нужна была дымовая завеса. Сложная, многоходовая интрига, скрывающая истинную цель под слоями семейного лавирования.

И тут в голове Михаила родился план. Грубый, но потенциально работающий. Он не пойдет к Альберту или Ленцу. Он начнет с верхов. С той, чье слово до сих пор значило для Эдварда если не всё, то очень многое.

Ему нужна была сводная тётя Ната. Та самая Наталья Дон Ромни, некоронованная императрица Республики, мать Эдварда и главный дипломат клана. Та, что за чашкой чая могла сдвигать министерские посты и менять бюджетные потоки. Если она, хоть на йоту, усомнится в решении сына – в роду начнется брожение. А в суматохе семейных разборок можно будет незаметно выудить и технические детали у менее осторожных родственников.

Его миссия начиналась не со взлома, а с гостиной тети Наты. И это, как он подозревал, было куда опаснее.

Часть 2. Пыль в глаза.

Салон тёти Наты находился не в официальной резиденции, а в старом, ещё «доимперском» особняке в самом сердце аристократического квартала. Здесь пахло не озоном и технологиями, а воском для паркета, старыми книгами и неизменным черным чаем, который подавали в фарфоровых чашках тоньше яичной скорлупы.

Михаила встретила сама тётя Ната. В свои без малого девяносто лет (которые благодаря имплантам выглядели на изящные пятьдесят) она сохраняла осанку балетной дивы и взгляд бухгалтера-ревизора, видящего все скрытые активы и пассивы собеседника.

– Мишенька, – произнесла она, позволяя ему поцеловать свою неподвижную, идеально ухоженную руку. – Какой ветер занес моего учёного племянника в мою скромную обитель? Неужели для того, чтобы обсудить со старухой каталог новых артефактов?

Её улыбка была тёплой, но глаза оставались холодными и оценивающими. Она знала. Конечно, знала. В её салоне стены не просто имели уши – они имели нейросеть 50-го уровня, анализирующую каждое слово, каждый микровыражение.

Михаил принял предложенную чашку, делая вид, что собирается с мыслями. Он начал издалека, как и планировал. Не о камне, не о маяках. О наследии. О памяти. О том, как легко великие дела предков превращаются в пыльные экспонаты в музеях, лишаясь своей животворящей силы.

– Тётя, мы становимся хранителями реликвий, но перестаём быть хранителями духа, – сказал он с хорошо разыгранной грустью. – Мы запираем наше прошлое в сейфы, боясь его потерять, и не понимаем, что тем самым хороним его заживо. Эдвард… дядя… он видит угрозу в самом акте служения. Он хочет сохранить букву, убив смысл.

Он внимательно следил за её лицом. Ни одна мышца не дрогнула, но он уловил едва заметное изменение в её позе – лёгкий, почти неосязаемый интерес.

– Эдвард – глава рода, – её голос был ровным, как поверхность озера. – Его долг – сохранять стабильность. А стабильность, мой мальчик, редко рождается в горниле радикальных жестов. Твой прадед… он был великим человеком. Но он был дикарём. Мы же – цивилизация. Иногда долг цивилизации – законсервировать дикаря, чтобы он не взорвал своими благими намерениями всё, что было построено.

Михаил понимал, что играет с огнём. Она не покупалась на его романтические идеи. Ему нужно было копнуть глубже, затронуть то, что волновало её – архитектора семейной политики.

– А если стабильность – это иллюзия, тётя? – тихо спросил он. – Если то, что мы считаем прочным фундаментом, на самом деле трещит по швам, и только мы, ослепленные собственным комфортом, этого не видим? Я не призываю к жестам. Я призываю к диалогу. К тому, чтобы эксперты рода – дядя Альберт, дядя Ленц – оценили масштаб угрозы. Не как стражи сейфов, а как инженеры, видящие износ конструкции.

Он произнёс эти имена небрежно, будто между прочим, как часть некоего «совета мудрецов». Но его сердце заколотилось. Он перешёл к сути.

Тётя Ната отхлебнула чаю, поставила чашку с тихим, идеально чистым звоном.

– Инженеры, – повторила она задумчиво. – Альберт… Да, его отдел качества как раз выпустил отчёт о надёжности систем нового поколения. «Страж-Плюс», кажется. Он хвалился, что даже ему не под силу найти в них уязвимости без доступа к исходным схемам развёртывания. Гордится, как ребёнок.

Она посмотрела на Михаила, и в её взгляде вдруг мелькнуло что-то острое, цепкое, почти хищное.

– Ты очень изменился, Миша. Раньше ты видел только пыль веков. А теперь говоришь об износе конструкций. Интересно, что… или кто… пробудил в тебе этот практицизм?

Михаил почувствовал, как по спине пробежал холодок. Она не только раскусила его игру, но и дала понять, что раскусила. И, что самое опасное, её это, кажется, развлекло. Она дала ему кроху – намёк на то, что Альберт обладает схемами. Но одновременно и предупредила, что он находится под наблюдением.

– Жизнь, тётя, – уклончиво ответил он. – Она заставляет смотреть на вещи под другим углом.

– Разумеется, – она кивнула, и её улыбка снова стала светской и непроницаемой. – Надеюсь, твой новый угол зрения не приведёт тебя к опасным обрывам. Семья – это наша крепость, помни об этом. И иногда стены крепости должны быть глухи.

Визит был окончен. Михаил вышел из особняка, неся с собой двойное чувство. С одной стороны – ценную информацию: Альберт действительно был ключом. С другой – тревожное осознание, что тётя Ната видит его насквозь. И её предупреждение было не заботой, а первым, очень тонким, щелчком по носу.

Он развязал одну нить в этом клубке, но теперь все остальные стали только туже.

––

На светском рауте, устроенном тётей Натой, к нему подплыла графиня Ирина, известная своей пафосностью и страстью к доносам. Её улыбка была сладкой, как сироп, и такой же липкой.– Михаил Алексеевич, как поживает ваша… наука? – протянула она, томно обмахиваясь веером. – Говорят, вы изучаете самые тёмные периоды нашей истории. Не слишком ли мрачное занятие для такого молодого человека?– Ах, Ирина Петровна, – с обворожительной улыбкой ответил Михаил, – вы не поверите, какие интересные аналогии порой обнаруживаешь. Вот, например, институт наследственного долга… Удивительно, но в некоторых архаичных обществах он считался… формой прогресса. Правда, ненадолго. – Он сделал многозначительную паузу, глядя на её внезапно побелевшее лицо. – Но это, конечно, просто академические штудии. К реальности не имеют никакого отношения.Он видел, как в её глазах загорелся азарт охотника, учуявшего добычу. Она что-то записала в свой мини-коммуникатор. Прекрасно. Пусть бежит с доносом о его «крамольных» сравнениях. Это отвлечёт внимание от его реальных изысканий.***Позже, в углу салона, он «случайно» столкнулся с юной поэтессой Лилей, чья невинность была столь же искусной, как и её слежка. Она читала свои вирши о «звёздной тоске».– Очаровательно, – томно произнёс Михаил, подходя. – В ваших строфах я слышу отзвуки древних земных поэтов. Вот, например: «И пыль веков на башнях Тимерли…» Нет, простите, «на башнях Империи». – Он намеренно исказил цитату из запрещённого стихотворения о бренности власти. – Какая глубокая мысль о… бренности всего сущего.– О да! – воскликнула Лилия, её глаза блеснули. Она явно старалась запомнить искажённую цитату для отчёта. – Именно бренность!– Абсолютно, – с feigned восторгом согласился Михаил. – И ведь как точно подмечено: даже самые прочные башни со временем… осыпаются. Превращаются в пыль. Право, ваши стихи заставляют задуматься о вечном.Он продолжал нести эту околесицу ещё минут десять, запутывая следы и наслаждаясь тем, как юная шпионка старательно запоминала его «крамолу», даже не подозревая, что стала участницей его игры.Уходя из салона, он поймал на себе взгляд тёти Наты. В её глазах читалось не одобрение и не гнев. Скорее… уважительная настороженность. Она поняла, что имеет дело не с наивным идеалистом, а с игроком, готовым пачкать руки в семейной пыли. И это делало его одновременно и более опасным, и более интересным.