Александр Горбунов – Лобановский (страница 3)
Пустырь пустырём, а по-настоящему Валера увлёкся футболом в первом классе. Поступил в специализированную детско-юношескую спортивную школу. Именно с того момента началось его футбольное становление — мальчишка, приклеившийся, как и многие его сверстники (не говоря уже о взрослых), к репродуктору, из которого голос Вадима Синявского рассказывал осенью 1945 года о турне московского «Динамо» по Великобритании, безмерно счастлив был, оказавшись в футбольной колее.
Лобановский рассказывал мне, что помнит, как взрослые слушали репортажи из Англии, а он от взрослых в эти моменты не отходил, прислушивался к радиоголосу, но только потом, спустя годы, узнал, что репортажи вёл Вадим Синявский. И о том узнал, что Синявский приезжал в субботу, 21 июня 1941 года, в Киев на запланированное на 22 июня торжественное открытие нового республиканского стадиона матчем чемпионата страны между киевскими динамовцами и московскими армейцами. В четыре утра Киев подвергся бомбардировкам, игру, понятно, отменили, Синявский спешно отправился в Москву и через несколько дней отбыл на Западный фронт военным корреспондентом. Так и не сказав тогда в микрофон: «Говорит Киев!» — он произнёс эту фразу через два года и четыре с половиной месяца, когда первым рассказал по радио об освобождении города.
Однажды Лобановскому подарили неиспользованный билет на несостоявшийся 22 июня 1941 года матч. История с этим уникальным документом эпохи произошла в 60-х годах. Валерий ещё играл в Киеве. В кои-то веки у него выдался свободный вечер, и они вместе с Адой — молодая семейная пара жила тогда на улице Героев Революции — собрались в театр. «Как сейчас помню, — рассказывает Ада, — надела новое платье, туфли на высоком каблуке». Вышли из дома. Навстречу — группа ребят. «У нашего товарища, — говорят, — вот-вот защита диплома, а его на 15 суток забрали в милицию — дудел на стадионе во время игры». Ада вместо театра вернулась домой, а Валерий со студентами отправился в отделение милиции. Его, конечно, узнали. Парня отпустили. А спустя несколько недель этот парень пришёл к Лобановским. Принёс письмо. В целлофановом пакетике, аккуратно встроенном в бумажный лист, — билет на матч 22 июня 1941 года. Письмо, напечатанное на пишущей машинке, в архиве Лобановского сохранилось. «Пользуясь несчастным случаем с горном как случаем, передаём в вечное пользование эту футбольную реликвию. Четыре года войны на передовой и восемнадцать мирных лет — возраст этого билета. Человек, сохранивший билет, носил его всю войну на груди как талисман. Носил — и уцелел, носил — и обретал мужество (меньше всего это нужно понимать как намёк)...»
Отец парня мечтал вернуться в мирный Киев и снова — па футбол. Валерий был растроган: подарок ценнейший. Один из руководителей украинского футбола Николай Фёдорович Фоминых во второй половине 70-х выпросил у Лобановского билет для демонстрации на какой-то выставке. Тогда билет и пропал.
А в сентябре 1948 года девятилетнему Валере подарили 30-страничную брошюру блокнотного формата под названием «Динамо» (Киев). Издательство «Московский большевик» (было и такое) выпустило в том сезоне в серии «Спортивные биографии лучших футбольных команд страны» небольшие книжицы о ЦДКА, ВВС, «Локомотиве», «Спартаке», динамовских коллективах Москвы, Тбилиси, Минска, Ленинграда и Киева — обо всех, словом, участниках розыгрыша первенства СССР по первой группе.
С брошюрой Валера не расставался. Дома она всегда лежала на столе, когда он делал уроки. В школе вместе с одноклассниками заполнял после каждого тура напечатанную на развороте таблицу чемпионата и огорчался вместе с ними результатами киевского «Динамо», занявшего в итоге десятое место и дважды — 5:0 и 6:1 — разгромленного блиставшим в конце 40-х годов ЦДКА.
Брошюры были однотипными. Отличались одна от другой лишь небольшими статьями о команде, фотографиями футболистов и краткими сведениями о них (бросается в глаза такая деталь: рост самого высокого на тот момент киевлянина, защитника Абрама Лермана, был 178 сантиметров, а рост остальных колебался в диапазоне 163-176 сантиметров).
Статью о динамовской команде Валера зачитал до дыр, дословно (и как потом я убедился, надолго) запомнив некоторые пассажи из неё, в частности, тот, в котором авторы выражали надежду на то, что «вскоре киевские динамовцы порадуют любителей футбола дружной игрой, темпераментом, соединённым с разумным расчётом, остроумием и завершённостью комбинаций».
Лобановский процитировал мне этот отрывок на память летом 1999 года на балконе своей кипрской квартиры и попросил по возвращении в Москву проверить, насколько точно он запомнил формулировку. Вернувшись домой, проверил: почти слово в слово.
Третьеклассник Валера Лобановский и представить, разумеется, не мог, что пройдёт время и ему вместе с ровесниками выпадет честь выполнить это пожелание. Из тех игроков, имена которых девятилетний Валера мог без запинки назвать, разбуди его посреди ночи, к моменту его появления в основном составе киевского «Динамо» остался лишь вратарь Олег Макаров.
Лобановский учился в 39-й школе. Сейчас между «тройкой» и «девяткой» поставили «единичку», она теперь 319-я, имени Героя Украины Валерия Васильевича Лобановского, в ней 3 сентября 2014 года был открыт бюст великого тренера. И находится школа не на Краснозвёздном проспекте, а на проспекте Лобановского. Когда в ней учился Валерий, она была одной из четырёх украинских школ Киева.
Через семь лет после смерти Лобановского на втором её этаже по инициативе тогдашнего директора Светланы Колесниковой и одноклассников Валерия создали музей: фотографии, книги, какие-то его награды, аттестат зрелости, велосипед, подаренный Валерием своему другу Николаю Шевченко, парта... Не та, конечно, за которой сидел Лобановский. «Просто, когда мы только задумывали организовать музей в школе, — говорит одноклассник Валерия Жорж Тимошенко, — посчитали, что парта — атрибут совершенно необходимый. “Парту Лобановского” мы искали по всей Украине, однако даже в глухих уголках страны парт послевоенного образца уже не осталось. Но мы нашли выход. Сели, повспоминали, нарисовали эскиз нужной нам парты и заказали её в киевской мастерской. Получилось очень похоже на оригинал».
«Рыжим», по воспоминаниям одноклассников, Лобановского называли за глаза. Он всегда выделялся из толпы. Не боялся слыть «белой вороной», очень часто поступал по-своему, вопреки устоявшимся стереотипам. «Рыжий, — говорит Юрий Рост, — не столько обилие веснушек и пожар на голове, сколько мировоззрение и образ жизни: лукавая простодушность, скрывающая терпящий насмешки ум, снисходительность к глупости, театральность и естественность».
Называли Валерия, понятно, и «Лобаном». Когда он заиграл и стал в городе узнаваем, к «Лобану» с гордостью добавляли — «наш». В глаза его называли «Подсолнухом». Он быстро сгорал на солнце, на лице выступали веснушки, а волосы становились ярко-оранжевыми. Сидел Лобановский, по свидетельству неизменного вратаря школьной футбольной команды Жоржа Тимошенко, у окна. Солнце в погожие дни подсвечивало его уши так, что и они светились. Улыбка, чуть склонённая голова дополняли картину — и в самом деле подсолнух!
На прозвища Лобановский не обижался. Мог и сам дать намертво приклеивавшееся к человеку. Володю Басенко — соседа по парте — прозвал «Человеком в футляре»: было смешно наблюдать, как Володя перед тем, как выйти на школьную футбольную площадку, снимал на кромке поля калоши, играл, после матча калоши надевал и уходил, как чеховский персонаж. Только что без зонтика и тёплого пальто на вате. «Человеком в футляре» школьные товарищи называли Басенко ещё долго. До той, пожалуй, поры, пока он не стал референтом Михаила Горбачева.
Лобановский не был похож на остальных ребят. Он никогда не дрался, не любил сердиться, всегда переживал, когда приходилось это делать, не ругался, не злословил, не унижал. Его всегда выбирали на роль миротворца в возникавших в классе конфликтах. Валерию доверяли, слово его становилось решающим, но гордыней он не страдал.
Вместе с одноклассниками бегал на Совские ставки, на Выдубецкое озеро, на пятое Глинище и обязательно на Голубое озеро на Дедоровке. Но в плавании Валерка не был таким маэстро, как в футболе. Нежиться на пляжах не любил. Кожа у него была такая, что не загорал он, а сгорал. К тому же время было жалко тратить на безделье.
После смерти Лобановского одноклассники вспоминали, как их поражало отношение Валерия к такому привычному для большинства явлению, как лень. Лень Лобановский считал болезнью, говорил, что её можно и нужно лечить. Зачем? Для чего? «Для того чтобы, не швыряя бездумно драгоценное время, получать знания — ведь мы ничего толком не ведаем о многообразии мира вокруг нас». Отговорку «Я не понимаю» не признавал: «Неправда, ты просто ленишься и не хочешь понять, надо в этом разобраться». Готов был объяснять каждому, обсуждать любой вопрос, настаивал, чтобы уроки делали вместе.
Подчиняя себя жёсткому расписанию, приучал к этому же одноклассников, поневоле старавшихся брать пример с человека, распределявшего ежедневные дела буквально по минутам и тщательно выполнявшего составленный на день план. План этот включал в себя непременный поход после уроков в посёлок монтажников, в яр, где ставили ворота из кирпичей и портфелей и два часа играли в футбол. Затем шли обедать к Вале Коваленко, после чего отправлялись к Лобановским пить клюквенный морс. Сделав — вместе — домашнее задание, расходились по своим делам. Кто-то занимался в оркестре народных инструментов, кто-то отправлялся в шахматную секцию или литературный кружок, кто-то — на репетицию хора или в балетную студию.