Александр Горбов – Человек государев 5 (страница 28)

— Истинно так, — заверил Алибасов. — Уж я-то знаю.

— Не сомневаюсь, — буркнул я. — И попрошу вас выйти, Филипп Филиппович. Коль уж господин Совинов здесь, я поговорю с ним. А вам буду чрезвычайно благодарен, если вы примете меры к тому, чтобы более нашему разговору никто не мешал.

— Не извольте сомневаться, господи Скуратов. Муха не пролетит!

Алибасов поклонился и вышел. Совинов посмотрел на меня.

— Ах, господин Скуратов, даже передать не могу, до чего я рад, что вы пришли в театр именно сегодня! Я более чем уверен, что вы в мгновение ока догадаетесь, кто стоит за этим кошмарным покушением.

— Покушением? — переспросил я.

— Бог мой, ну конечно! Убить хотели меня, это совершенно ясно. Подумать только — злоумышленнику и делать ничего не пришлось! Он просто-напросто зарядил пистолет и спокойно поджидал, покуда Бомбардов выстрелит. О том, что стреляет Алексей Фёдорович отменно, здесь у нас только ленивый не знает.

— Ага, — приободрился я. — И почему же вас хотели убить?

Совинов ответил изумлённым взглядом.

— Да откуда же мне знать?

— Ну, вы ещё в самом начале беседы сказали, что это покушение на вас. Стало быть, предполагали, что кто-то хочет вас убить?

Совинов трагически рассмеялся.

— О, господин Скуратов! Если бы вы только знали, что за змеиное гнездо укрывают эти стены! — он обвёл рукой тесное помещение гримёрки. — Здесь все завидуют всем и каждый ненавидит каждого! А в особенности, конечно, того, кто более всех талантлив и благодаря этому добился наибольшего успеха у публики. — Тут Совинов скромно потупил взор.

Я подумал, что если хитромудрый Алибасов выдавал пение Левашова за пение Совинова, не возбуждая при этом у публики ни тени сомнения, то, возможно, не так уж сильно отличался один талант от другого. Кому-то из них просто-напросто больше повезло. Но это мнение я, разумеется, оставил при себе.

— Относительно таланта понял, но давайте вернёмся к убийству. У вас есть конкретные подозрения, Леонид Витальевич?

— Конкретные? — переспросил Совинов.

— Ну, вы можете назвать фамилию человека, который желает вам смерти?

— Ах, да я же вам сказал! — Совинов всплеснул руками. — Они все мне завидуют! Абсолютно все.

— Но быть может, есть кто-то, кто завидует больше других?

— Разумеется.

— И кто же это?

— О, вы могли бы и сами догадаться. Больше всех мне завидовал Левашов.

— Но Левашов мёртв, — напомнил я. — Не мог же он из зависти к вам подстроить собственное убийство?

— Н-да, действительно…

Совинов глубоко задумался. А я вздохнул. Никаких конкретных подозрений у Леонида Витальевича, очевидно, не было. А «все» в подобных ситуациях приравниваются к «никто».

Истратив битых три часа, я вернулся к тому, с чего начал: убийство мог совершить кто угодно.

Совинова я отпустил. Оставшись в одиночестве, обвёл взглядом гримёрку покойного Левашова.

Н-да, кажется, раскрыть это дело по горячим следам не получится. Придётся действовать так, как предписывал в подобных случаях циркуляр: тщательно исследовать подробности жизни покойного и пытаться вычислить, кто из окружения второго тенора мог желать ему смерти. Не сбрасывая, разумеется, при этом со счетов тот факт, что покушаться могли на Совинова…

Чрезвычайно запутанное дело. И привлекать к нему моих коллег, по всей видимости, придётся.

Я рассеянно рассматривал висящие на стене фотографии. Магическая маска, как и обещал Алибасов, с Левашова сошла, и представление о его настоящей внешности у меня было.

Большинство фотографий изображало Левашова стоящим на сцене в различных образах. И лишь на одном снимке он находился в окружении многих людей. Снимок был старым, Левашова я даже не сразу узнал.

На сцене стояли два десятка юношей и девушек в костюмах эпохи Ренессанса. Это была сцена не Оперного театра, а какого-то небольшого, провинциального. Молодой Левашов в плаще и берете с пышным пером расположился в центре.

Чем-то эта фотография привлекла моё внимание. Я снял её со стены и принялся рассматривать.

В дверь гримёрки постучали.

— Вы просили список тех, кто во время спектакля находился на сцене и за кулисами, — сказал, войдя, Алибасов. — Вот он, прошу.

Взглянув на список, я с трудом сдержал стон. Сотня фамилий, не меньше! Одних только хористов десятка три. А ещё гримёры, декораторы, осветители, работники сцены и бог знает кто.

— Интересуетесь прошлым господина Левашова?

Алибасов посмотрел на фотографию, которую я, изучая список, положил на стол.

— Присматриваюсь, — уклончиво отозвался я.

— Если угодно знать, здесь Сергей Яковлевич запечатлен после окончания выпускного спектакля. Ставили где-то в Крыму, в Ялте по-моему. По счастливой случайности в тех краях находился на отдыхе один из наших режиссёров. Он заприметил юное дарование и предложил господину Левашову показаться в Москве. А не окажись он там — весьма вероятно, что господин Левашов так и прозябал бы у себя в провинции. В актёрской профессии, знаете ли, многое зависит от везения. От Его Величества Случая! — Алибасов многозначительно поднял палец.

— О, да, — усмехнулся я. — Вот уж и впрямь, кому повезло, так это Левашову. Остался бы в Ялте — был бы жив.

Алибасов недовольно поджал губы. Кажется, он вполне искренне полагал, что смерть на сцене столичного Оперного театра — участь куда более завидная, чем «прозябание» в Ялте.

— Список полный? — снова вернувшись к листу, который принёс Алибасов, спросил я.

— Полагаю, да. По крайней мере, я перечислил всех, кто обязан был находиться на сцене и за кулисами. Позже расспрошу более подробно, узнаю. Быть может, кто-то ещё мелькал.

— Кто, например?

— Ну, например, госпожа Пряхина вспомнила, что забыла дома свой счастливый веер и отправила за ним посыльного. Господин Совинов посылал за аптекарем. И это те случаи, о которых мне известно, быть может, за кулисы заходили ещё какие-то посторонние люди.

— Совершенно не удивлен, — вздохнул я. — Коль уж сюда заглядывают даже…

И вдруг я осёкся. Я понял, чем меня так заинтересовала старая фотография.

Глава 16

Призрак оперы

Я совершенно не был уверен, что Кошкин всё ещё находится в театре, но повезло. Я обнаружил его сидящим в одной из гримёрок в компании двух людей.

Один из них был болезненно худ, бледен и печален лицом. Другой, напротив — упитан, круглолиц, румян и всем своим видом источал оптимизм.

— Опять у них там что-то происходит, — трагически упавшим голосом говорил худой. — Весь театр гудит, все куда-то бегают, а нас не пригласили! Забыли!

— Не пригласили, — жизнерадостно подхватил упитанный. — Помнят! — И расхохотался.

— Аркадий Францевич, — позвал я. — Могу я вас попросить уделить мне несколько минут?

— Разумеется, Михаил Дмитриевич.

Кошкин вышел в коридор и плотно закрыл за собой дверь. Моему приходу он, похоже, не удивился.

— К вашим услугам.

— У меня появилась версия, — понизив голос, сказал я. — Я хотел бы допросить одного человека. Но чтобы он после не отрёкся от своих слов, желательно сделать это в присутствии третьего лица.

— Разумно, — кивнул Кошкин. — Однако ещё разумнее провести допрос так, чтобы о присутствии этого третьего лица допрашиваемый не догадывался. Я уж и место присмотрел. Идёмте.

И он уверенно направился к одной из гримёрок.

— Это гримёрная госпожи Пряхиной, — распахнув дверь, сообщил Кошкин. — Ей, как приме, положено помещение более просторное, чем другим актёрам. Я могу встать вот за этой занавесью.

Кошкин откинул тяжёлую бархатную занавесь. Я увидел, что от гримёрки отгорожен небольшой закуток со стоящей в его глубине кушеткой.

— Людмила Сильвестровна здесь время от времени отдыхает, — объяснил Кошкин. — В данный момент она отправилась беседовать с Поликсеной Васильевной, своей давней подругой. И вернётся, я полагаю, нескоро. Времени вам хватит. К тому же, помимо удобства помещения, это место хорошо тем, что вызов сюда человека, коего вы предполагаете допросить, не вызовет у него подозрений.

Я ахнул от изумления.

— То есть вы, как и я, пришли к выводу, что убийца — это…