Александр Горбов – Человек государев 5 (страница 27)

— И Аристарх Платонович. Он тоже наш директор.

— Гхм. — Я вспомнил двух Иванов из управления. — Вы хотите сказать, что у вас два директора?

— Ну, конечно. Помилуйте, Михаил Дмитриевич, это всей Москве известно.

— Я не москвич, — отрезал я. — И не театрал. Но если директоров у вас два, то тем более! Неужто они не могут договориться о том, чтобы навести в театре порядок?

— Господь с вами, Михаил Дмитриевич! — Алибасов всплеснул руками. — Как же они могут договориться, ежели с тысяча восемьсот восемьдесят пятого года друг с другом не разговаривают?

— Э-э-э, — только и смог сказать я.

— Увы, — Алибасов вздохнул. — Поссорились на почве творческих разногласий. Аристарх Платонович не приемлет актёрскую систему Ивана Васильевича.

— Но как же они в таком случае руководят театром?

— Обмениваются записками-с. Через секретарей. Вот вы говорите, Михаил Дмитриевич, «проходной двор». А как же, скажите на милость, тут не быть проходному двору, ежели начальство постоянно отсутствует? Авторы либретто, понимаешь, бегают от одного к другому. Иван Васильевич автора отвергнет и велит на порог не пускать — а тот, подлец, глядишь, снова тут как тут. Потому как бросился к Аристарху Платоновичу, и тот либретто одобрил.

— Да как же можно броситься к Аристарху Платоновичу, если он в Индии?

— Через Поликсену Васильевну, конечно. Как же ещё.

— А Поликсена Васильевна это кто?

— Это секретарь Аристарха Платоновича. Вся его корреспонденция проходит через неё. Между нами говоря, — Алибасов понизил голос, — ходят слухи, что и решает всё за Аристарха Платоновича Поликсена Васильевна.

— Неудивительно, — припомнив Софью Андреевну, проворчал я.

— Да о чём тут говорить, — продолжил жаловаться Алибасов. — Сейчас такие времена настали, что каких только проходимцев не встретишь! Вот, к примеру, намедни. Михаил Афанасьевич — приличный человек, автор! И гляжу: разговаривает в фойе с иностранцем. Этакого, знаете ли, чрезвычайно подозрительного вида. Росту высокого, один глаз чёрный, другой голубой. На трость опирается. Фамилию Михаил Афанасьевич назвал, да я забыл. То ли Фоланд, то ли Фукс, чёрт его упомнит. А покуда мы раскланивались, мимо кот прошёл. Здоровенный такой котяра, чёрный-пречёрный. И глядит на меня с усмешечкой — будто он, а не я, здесь хозяин. Спрашивается, что делать у нас в театре подозрительному иностранцу? И уж тем более коту?

«И правда, — гоготнул Захребетник. — Котам положено в трамваях ездить и примусы починять. Это каждый школьник знает».

«Слушай, хоть ты не лезь со своими шуточками, — взмолился я. — У меня и так уже от этих Поликсен и Аристархов голова кругом идёт».

— Так, — твёрдо сказал я. — Котов и иностранцев мы оставим, как не имеющих отношения к делу. Скажите лучше, кто, кроме вас, знал о подмене? О том, что вместо Совинова будет петь Левашов?

Алибасов снова вздохнул.

— До того как Сергей Яковлевич вышел на сцену, никто не знал. Но как только он запел, этот подлец Бомбардов и другие актёры голос распознали, конечно. Я лично подошёл к каждому и попросил держать всё в секрете, но какие, скажите на милость, секреты могут быть у артистических людей? Это всё равно что шило в мешке таить. Ко второму действию уже распоследний помощник осветителя знал, что поёт нынче Левашов, а не Совинов.

— Отчего вы назвали Бомбардова подлецом? — ухватился за слово я.

Алибасов всплеснул руками.

— Ах, любезный Михаил Дмитриевич! Да как же ещё их называть, ежели они все как один только и просят, что об увеличении гонораров? А ежели вдруг не об этом, то о том, чтобы привести на спектакль троюродного племянника в сопровождении четырёх барышень, и чтобы непременно в партер? Вы просто не представляете, в каких условиях приходится работать. Вот, скажем, недавно был случай…

Но рассказать, что за случай был недавно, Алибасов не успел. В дверь гримёрной требовательно постучали.

— Войдите, — разрешил я.

Дверь распахнулась, и в гримёрку ворвалась дама, игравшая Татьяну Ларину. Дама посмотрел на меня и заломила руки.

— Ах, господин полицейский! Я более не могу молчать. Я должна во всем сознаться.

Алибасов бросился к ней.

— Людмила Сильвестровна, успокойтесь, пожалуйста! Вы не в себе. Я попрошу Августу Авдеевну накапать вам валерианы.

Но Людмила Сильвестровна была непреклонна. Она приняла трагическую позу и объявила:

— Он сделал это из-за меня! Он желал меня, но я была непреклонна.

— Прошу вас, сударыня, подробнее, — попросил я. — О ком вы говорите?

— О Бомбардове! Он застрелил Левашова, потому что безумно ревновал.

«Вот! — обрадовался Захребетник. — А я что говорил?»

— Людмила Сильвестровна, ну что за вздор! — попытался успокоить актрису Алибасов, но сделал только хуже.

— Вздор⁈ — взвилась Людмила Сильвестровна. — По-вашему, мужчина из-за несчастной любви ко мне не может застрелить другого мужчину?

Я задумчиво посмотрел на актрису, по возрасту годящуюся мне в матери.

— Скажите, пожалуйста, сударыня. А к кому именно ревновал вас Бомбардов? К Левашову или к Совинову?

Актриса порозовела и опустила взгляд.

— Ах, право, мне неудобно в этом сознаваться. Особенно мужчине…

— Я — мужчина при исполнении, так что не стесняйтесь, — подбодрил я.

— Видите ли, наша профессия предполагает несколько большую свободу нравов, чем это принято в обществе. Для того чтобы искренне изображать страсть на сцене, она должна кипеть в груди.

Людмила Сильвестровна прижала к необъятной груди полную белую руку и метнула на меня пламенный взгляд.

— Да-да, — заверил я, — безусловно, я это понимаю. Продолжайте. Так что там насчёт Левашова и Совинова?

— У меня был роман с обоими, — пылая щеками, объявила Людмила Сильвестровна. — И с Сергеем Яковлевичем, и с Леонидом Витальевичем.

— Что-о⁈

Дверь гримёрки снова распахнулась. На пороге возник разгневанный Совинов.

— Госпожа Пряхина, что вы несёте⁈ Я женатый человек!

— Но привечать молодых поклонниц вам это совершенно не мешает! — Людмила Сильвестровна шагнула к Совинову и отвесила ему пощёчину. — Леонид Витальевич, вы негодяй! Вы хотите сказать, что между нами ничего не было?

— Лишь однажды! Тринадцать лет назад! — крикнул Совинов, воздевая руки к небу.

После чего схватился за горло и закашлялся.

На столике в гримёрке среди прочего стоял графин с водой. Пока Совинов кашлял, Людмила Сильвестровна извергала на его голову проклятия, а я наливал воду из графина в стакан, появился Алибасов. Во время истерики Людмилы Сильвестровны он как-то незаметно испарился.

К моему удивлению, Алибасов привёл с собой буфетчика — мужчину в белом фартуке и колпаке, которого я уже видел мельком.

— Людмила Сильвестровна, дорогая, — бархатным голосом обратился буфетчик к актрисе. — Ну что вы, право, разве можно так волноваться? У вас испортится цвет лица. Прошу, идёмте со мной. Я приготовлю для вас чай по рецепту царицы Клеопатры.

Людмила Сильвестровна снова заломила руки.

— Ах, нет! Какой ещё чай, о чём вы говорите, Фома Андреевич! Неужто не видите, в каких расстроенных нервах я нахожусь?

Однако минуту спустя актриса сменила гнев на милость. Алибасов перекрестил спину уводящего её буфетчика.

— Дай бог здоровья!.. Фома Андреевич — подлинное наше спасение. Ежели у актёров истерики, непременно его зовём. Великолепно действует, особенно на дам.

— Я, кажется, просил вас, Филипп Филиппович, не допускать сюда посторонних, — сухо сказал я.

И посмотрел на Совинова. Тот густо покраснел.

— Только не подумайте, господин Скуратов, будто я специально подслушивал! Просто моя гримёрная находится прямо за перегородкой, а эта истеричка так громко кричала… Вы на моём месте, полагаю, тоже не сдержались бы, если бы ваше имя пытались опорочить.

— Вы хотите сказать, что слова госпожи Пряхиной — ложь?

— Абсолютная! Фантазии стареющей кокотки.

— И в отношении господина Левашова — тоже фантазии?

— Утверждать не берусь, но полагаю, что так.