Александр Горбачев – Он увидел солнце. Егор Летов и его время (страница 75)
«„ГО“ вдруг открылась всем. В какой-то момент стало понятно, что все предыдущие герои рок-н-ролла, от Гребенщикова до Кинчева, заработали свой статус в силу обстоятельств и что без воздействия извне их музыка меркнет, а пыл гаснет. Оказалось, что Летов, как он сам говорит, не „против“, а „за“, не ополчается, а отстаивает». Этот пассаж, суммирующий новую репутацию «Обороны», написал после одного из их тогдашних концертов 21-летний журналист Кирилл Иванов – через некоторое время он придумает «Самое большое простое число», одну из наиболее ярких российских независимых групп нового века.
Впрочем, я немного забежал вперед. «Перемена отношения к „Гражданской обороне“ началась со „Звездопада“, но все-таки это был альбом каверов, – говорит Максим Семеляк. – Закрепить успех нужно было каким-то оригинальным материалом». Материал этот появился на альбоме, который назывался «Долгая счастливая жизнь» и вышел 10 сентября 2004 года – через неделю после чудовищного теракта в Беслане.
«Я помню физическое ощущение счастья у Егора, когда труба снова открылась, – рассказывает Сергей Попков. – Мы ездили на гастроли, и он все время что-то писал на обрывках бумажек. Было видно, что постоянно идет работа у человека внутри. И потом – бах, бах, бах – просто как попкорн начали появляться песни и стихи. Знаете, когда находишься под водой долго-долго, до последнего, и вот освобождаешься, выныриваешь и дышишь полной грудью. У него такое же примерно ощущение было».
Новые вещи действительно сочинялись стремительно. Прошло каких-то полгода с того момента, как труба открылась, и в апреле 2003-го Летов уже писал в «ГрОб-студии» демо-версию нового альбома – тогда он назывался «Со скоростью мира», а его авторами должны были стать «Егор и опизденевшие». Работал Летов все там же – в небольшой комнате хрущевской пятиэтажки в микрорайоне Чкаловский; с техникой, как обычно, возникали проблемы – Чумакова фиксировала материал на «сложную и дебильную» портастудию. «Меня Летов научил такому прекрасному чувству, как творческая отвага, – вспоминал гитарист Чеснаков. – До этого у всех, с кем я ни работал в Омске, было так: создаем проект, нужна студия звукозаписи. И эта подготовка могла продолжаться годами. У Летова было по-другому. Появилась песня, душа запела, понимаете? „Мы через три месяца будем в Нью-Йорке и там запишемся“, – вот он так не делал, потому что песня прокиснет, а она нужна сейчас».
«Со скоростью мира» в итоге так и осталась в статусе демо, созданного, чтобы барабанщик Андрюшкин разучил свои партии перед приездом в Омск (эту запись, реставрированную Чумаковой, издали в 2024 году в день 60-летия Летова). «Егор не мог остановиться и нарожал еще изрядное количество опусов, – вспоминала Чумакова. – И стало понятно, что на один альбом все это богатство не помещается». Дополнительно творческие поиски подстегнул очередной экстремальный опыт: примерно в конце лета 2003 года Летов попал в больницу. «Я много пил, – пояснял он. – Вообще песни отлично сочиняются на второй день после выхода из запоя. Именно в этот момент наступает прояснение и выплеск энергии. После одного серьезного запоя меня и привезли в реанимацию».
Отношения Летова с алкоголем – предмет многочисленных спекуляций: более или менее ясно, что запрещенные вещества он использовал не как аддикт, а как исследователь; с водкой ситуация, кажется, сложнее. С одной стороны, после смутных времен рубежа тысячелетий Летов, в общем, перестал устраивать «чудовищный театр» на публике; в некоторых репортажах 2000-х трогательно сообщается, что лидер «Обороны» перед выступлением не пил. С другой, по воспоминаниям и интервью ясно, что алкоголь в том или ином виде присутствовал в его жизни практически всегда. Собственно, Летов и сам уточнял, что попадание в реанимацию было «очередным». Омский приятель музыканта, попросивший меня об анонимности, убежден, что у Летова была зависимость, которая регулярно заканчивалась срывами. «Я ему говорил про это, он мне отвечал: „Не, я не алкоголик, это Кузьма – алкоголик“, – говорит мой собеседник. – „Он зависимый, а я нет, я могу бросить: хочу пить – пью, не хочу – не пью“». Последствия у такой позиции бывали разные: в декабре 2007 года Летов пьяным пошел ночью в магазин, на него напали и ограбили, очнулся он уже в больнице.
«Люди, думающие и практикующие, знают, что если не спать, самое трудное время – это на границе ночи и утра, – рассуждает Сергей Попков. – И именно в эти часы приходят озарения – то есть это время, самое открытое для связи, скажем так, с высшим разумом. А Егор считал, что к этому можно и нужно добавить состояние похмелья. Это ведь состояние пограничное, когда ты не понимаешь, то ли жив, то ли мертв. А чтобы этого состояния достигнуть, нужно крепко употребить накануне. Вот и все. А дальше – ну понятно, печень у нас одна, сердце одно, и есть накопительный эффект, который потом проявляется».
Из посещения больницы осенью 2003 года выросла едва ли не самая лютая песня поздней «Обороны». «Приходилось время от времени отцеплять капельницу и выходить в коридор, а там трупы лежат, замотанные в простыню, свалены, и это не то что тривиально, а какой-то процесс обыденности: их потом на каталке увозят, новых привозят, – вспоминал Летов. – Был там один солдат, он перед смертью говорил нечто сродни великой поэзии: про раненых собак, про командира, про светящиеся тополя с пухом, которые летят до горизонта, про лошадок…» Летов попросил у врача карандаш и начал записывать. По его словам, текст песни «Реанимация» из этого предсмертного бреда и состоит:
«Летов, несомненно, был зачарован смертью, – говорит Максим Семеляк. – Он ее заклинал, страшился ее, сам пугал ею. Но его музыка – одновременно и яд, и противоядие. Это работа по преодолению смерти, и тут характерна песня „Реанимация“. Фактически это клиническая смерть в режиме реального времени и одновременно – высшее утешение через максимальное погружение во тьму».
«Реанимация» в итоге дала имя второму тому новой альбомной дилогии, а первый был озаглавлен другой «самой страшной песней»: она, по типичному летовскому парадоксу, называется «Долгая счастливая жизнь» – и подразумевает, что ничего хуже этой долгой счастливой жизни в принципе не бывает. «Представилось, что может когда-нибудь возникнуть ситуация, что физически дальше продолжать употреблять алкоголь, наркотики и так далее просто будет уже невозможно, потому что это будет связано просто со смертью конкретно меня, моих друзей и любимых, – объяснял Летов. – И я представил, что будет, если всего этого не будет. И написал одну из самых страшных и кошмарных песен».
Собственно, открывался альбом «Долгая счастливая жизнь» непосредственно описанием запоя: «Проснуться, протрястись, похмелиться и нажраться / А на утро проблеваться, похмелиться и нажраться». Другой вопрос, что сразу за этим следовал вывод: «Хуй на все на это и в небо по трубе». Тут работала еще одна типичная летовская уловка – это сыграно и спето так, что не до конца понятно: то ли путешествие в небо – следствие отказа от «нажраться», то ли непосредственный результат данного действия. Для слушателя, включенного в контекст российской музыкальной индустрии 2004 года, тот факт, что возвращение «Гражданской обороны» стартовало с грохочущей песни, где слово «хуй» было произнесено 59 раз, неизбежно прочитывался как решительный ответ Летова на требования «формата». Однако для самого автора, кажется, это имело значение скорее глобальное: последовательно отвергая будничное бухалово, обывательскую конспирологию и политическую утопию, «Оборона» выходила к новым пространствам – одновременно космическим и (за)предельно личным.
«Это как бы определенные сны о войне, сны человека, который находится в состоянии постоянной войны, – объяснял Летов замысел дилогии. – Это 28 состояний человека, который, по концепции Станислава Грофа, спрыгнул, но еще не приземлился. Находится на третьей стадии рождения. Который родился, но еще как бы не вышел в реальность. И выходит в нее. И тут начинается огромное количество попыток выхода обратно, попыток вернуться, попыток идти вперед, стоически преодолеть, делать вид, что все здорово, что победили».
Американский психолог Станислав Гроф, работавший где-то на стыке медицины и эзотерической философии, посвятил всю жизнь исследованию измененных состояний сознания, которые, как он считал, помогают человеку соприкоснуться со смертью и преодолеть страх перед ней. Гроф изобрел психоделическую терапию (особенное внимание он уделял веществу, с которым Летов начал экспериментировать в период сведения «Ста лет одиночества») и холотропное дыхание – специфическую практику, которую предлагается использовать, чтобы пережить трансперсональный опыт. А еще Гроф выдвинул концепцию так называемых перинатальных матриц: различных состояний плода в процессе рождения, которые, согласно психологу, влияют на всю последующую жизнь человека и которые можно в каком-то смысле воссоздать через психоделический опыт. В предыдущем абзаце Летов говорит о третьей перинатальной матрице: она соответствует путешествию ребенка по материнскому родовому каналу, Гроф описывает ее как «борьбу смерти и возрождения», «чудовищную борьбу за выживание» (очень летовское словечко – «чудовищная»). Переживая эту фазу рождения заново, человек, по словам Грофа, «сталкивается с сокрушительными потоками энергии, усиливающейся до взрывоподобного извержения. Часто это переживается как отождествление с неистовыми силами природы – вулканами, электромагнитными бурями, землетрясениями, волнами прилива или ураганами. Это могут быть также сцены войн или революций».