Александр Горбачев – Он увидел солнце. Егор Летов и его время (страница 76)
Буквально все это и составляет предмет «Долгой счастливой жизни» и «Реанимации». Эти альбомы писались уже с помощью компьютерных программ, которые освоила Наталья Чумакова и которые позволяли воплощать задуманное почти без ограничений, – и музыка устроена так, что по слушателю как будто все время едет некий торжественный каток, гудящий низкими басово-органными частотами и затягивающий в спираль урагана, в «дикий и лихорадочный поход». Ну и с точки зрения слов, конечно, тоже сплошные бури и ураганы. Тут и весело сверкающая «коса цивилизаций», и термиты, пожирающие «столы, тела, постройки, строения», и песня «Убивать», которая написана буквально от лица этих самых сил природы, стихий – как объяснял автор, «про то, как они наблюдают со своих высот и широт нашу гамазню (в том числе и мою), после чего регулярно выносят вердикт: „Переключить на черно-белый режим и убивать!“» О войне и говорить нечего: она здесь происходит практически в каждой песне, но это уже война без политических знамен, война за то, чтобы увидеть и почувствовать мир, каким он может быть «без меня» и «после нас». И в финале каждого из альбомов этот выход явлен максимально зримо.
«Я думаю, что в 2000-е годы он стал попросту самостоятельным, ему уже не нужен был эффект отталкивания, – говорит Максим Семеляк. – Его стали занимать какие-то макровещи, связанные с мирозданием и сильно выходящие за рамки таких явлений, как тоталитаризм или последовавший за ним тоталитарный капитализм. Его интересовал уже выход за грань собственно человека и человечества, куда-то в сторону шестого вымирания». (Этим термином принято обозначать исчезновение десятков тысяч видов животных и растений, ставшее результатом деятельности людей). Сам Летов в те годы рассуждал о самосознании так: «Семечко попадает под асфальт, и оно пробивает асфальт. Семечко не задается вопросом, зачем оно это делает – растет себе и пиздец. Потом, под старость, уже можно задуматься: почему я дерево, а не асфальт?» Кажется, именно этот вопрос и ставят последние альбомы «Гражданской обороны».
«Линия фронта сдвигается все глубже и дальше, теперь она за пределами политики, идеологии, религии», – говорил Летов о новой культурной диспозиции «Обороны» и добавлял: «Я сам себе стал неинтересен, потому что я себя знаю до такой степени хорошо – ну, просто насквозь. Мне сейчас гораздо интереснее то, что находится
Тем интереснее, из каких конкретно-бытовых обстоятельств рождалась вся эта летучая глобальность: именно в отношении «Долгой счастливой жизни» и «Реанимации» мы знаем об этом достаточно много. Так, «Беспонтовый пирожок», впоследствии породивший шлягер группы «Ленинград» «Любит наш народ», представляет собой набор сентенций, пойманных в речи как самих музыкантов группы, так и их окружения – «шоферов, звукооператоров, работников гостиничного сервиса»; практически как в юношеской летовской «конкретной поэзии» (к слову, был в те времена у него и текст под названием «Ангел устал»). Строчка «звери по утрам басовито трубят» – это про летовского кота Пишта: «Он всегда заводил утреннюю песнь в коридоре за закрытой дверью. Именно поэтому мы от него закрывались: любил он утром попеть громким басом, задрав морду», – вспоминала Наталья Чумакова. «Вдруг тряпка застряла в руке, словно глотка в твоей голове», – буквально про то, как их квартиру однажды затопило.
«Собаки» – прямая реакция на американское вторжение в Ирак, начавшееся в марте 2003 года; новости зарифмовались с финалом стихотворения британского поэта Теда Хьюза «Песня бытия». Один из самых поразительных поздних летовских текстов – «Приказ № 227», галлюциногенный военный репортаж где-то между пепперштейновской «Мифогенной любовью каст» и михалковскими «Утомленными солнцем 2» – появился как телевизионный центон. «Я очнулся в пять часов утра от страшного творческого ошеломления, побежал напевать на диктофон партии гитар, – вспоминал Летов. – В это время по телевизору шел документальный фильм о штрафниках. Он состоял из интервью выживших в сталинградской бойне, и я лихорадочно записывал осколки их фраз. Потом все выстроил, как кубики, математически правильно. И увенчал фразой из одной из передач Александра Гордона». Этого телеведущего Летов вообще ценил – его же передача дала первый импульс для «Косы цивилизаций».
И вот из этих бытовых мелочей, подобранных словечек, ошметков поп-культуры вырастает такое:
(Это финал «Приказа № 227»; тут, конечно, еще приходит в голову перформанс Йозефа Бойса, которому Летов уподоблял всю свою творческую деятельность еще в 1990 году. Лидер «Обороны» говорил, что художник объяснял мертвому зайцу теорию относительности, на самом деле Бойс что-то рассказывал трупику о картинах в галерее, где проходила акция.)
Важно еще, что это была та самая «Гражданская оборона»: громкая, грозная, хитовая, с мелодиями и рефренами, которые на раз записываются на подкорку, с могучим звуком и вескими словами, с лихим матерком и черным юморком, с церемониальными чтениями и величественными инструменталами. С гитарными соляками, в конце концов: Летов остроумно придумал, как использовать талант Чеснакова – может быть, первого и последнего человека в «Обороне», которому подходит определение «виртуоз» со всеми его плюсами и минусами. С одной стороны, его партии множатся будто почкованием, интересна уже не столько скорость, с которой пальцы бегают по струнам, сколько взаимоотношения слоев звука, почти как в произведениях композиторов-минималистов. С другой, Чеснаков регулярно играет на таких частотах, будто вот-вот сорвется в область в буквальном смысле неслыханного.
На этот раз «Оборону» признали. «Долгая счастливая жизнь» прозвучала по-настоящему звонко – возможно, еще и потому что выходила на очень постылом фоне: сейчас странно об этом вспоминать, но в середине 2000-х критики с большим трудом могли наковырять хотя бы десять приличных пластинок, изданных в России за год. Рок-«формат» ощутимо истощился; на эстраде царил сколь эффективный, столь и предсказуемый конвейер имени «Фабрики звезд»; цифровое поколение еще не успело вырасти, а слово «инди» знали в основном завсегдатаи небольших форумов в интернете. Летов в таком окружении выглядел как глыба, которая, подобно памятнику из «Удивительного путешествия Нильса», внезапно отправилась на мстительную прогулку.
Деловая газета «Коммерсантъ» теперь регулярно описывала альбомы и концерты «господина Летова». Деловая газета «Ведомости» зачислила лидера «Обороны» в «Лица года» – в списке он располагался между Дмитрием Хворостовским и Ренатой Литвиновой. Земфира заявила, что в 2004-м в России вышло два «вменяемых релиза» – у «Гражданской обороны» и у Дельфина. Журнал Rolling Stone прямо нарек «Оборону» «великой русской группой». В начале 2005 года Михаила Козырева уволили с «Нашего радио». Через несколько недель песня «Гражданской обороны» «Чужое» уже возглавляла хит-парад радиостанции, и это выглядело не как компромисс со стороны Летова, а как его победа.
Норвежский славист Ингвар Стейнхольт (благодаря ему, кстати, «Оборона» в 2007 году выступила в Тромсё), анализируя трансформации политической позиции Летова, связал их с его сквозной темой – смертью эго. По мнению норвежца, с 1980-х эта смерть в творческой биографии Летова достигалась по-разному: сначала – как результат насилия со стороны деспотичных властей; потом – как триумфальный акт сопротивления; затем – как добровольная гибель героя-революционера; и наконец – как растворение в природе или повседневности.
Это красивое построение, но можно посмотреть на летовскую траекторию иначе. В сущности, этот перечень, если чуть-чуть сместить в нем акценты и сильно сменить накал, может описать политические флуктуации едва ли не большинства россиян. Все же не стоит забывать, что при всех головокружительных изгибах биографии с географически-бытовой точки зрения Летов жил куда более обыденной жизнью, чем практически все его коллеги по цеху. Обитал в тесной квартире в советском доме в далеком сибирском городе; читал газеты, смотрел телевизор; вплоть до самого конца 1990-х ни разу не выезжал за границу; обожал футбол; гулял и выпивал; не ходил на выборы. Мне кажется, что набор массовых аффектов, сменявших друг друга с конца 1980-х до середины 2000-х: внезапная эйфория от перестроечных свобод; потерянное разочарование от стремительного сползания страны в кризис и распад; бессильная злость на бедность и контрасты капитализма; отчуждение от политики времен «стабильности» – это и есть список Стейнхольта, просто Летов выкручивает каждый из этих аффектов на максимальные обороты, доводит до предела. Он не умел быть посередине – и отрекался так же страстно, как увлекался.