Александр Горбачев – Он увидел солнце. Егор Летов и его время (страница 35)
(К слову, прочитав и просмотрев более-менее все интервью Летова, я пришел к выводу, что его подход к ответам еще и поднимал планку для журналистов. Ему нередко задавали грубые или агрессивные вопросы, но идиотских было на удивление мало. Редчайший и очень смешной пример такого рода – интервью в Караганде в 1998 году, где Летова почему-то спросили, пользуется ли он шампунем Head & Shoulders, а он, не слишком смутившись, ответил, что предпочитает Wash & Go).
Так про Егора Летова и его музыку узнавали все больше людей.
Кто-то впервые встречал ее на катушечных альбомах, как Олег «Берт» Тарасов. «Со смертью СашБаша стало ясно, что возник некий вакуум, – вспоминал он. – Все эти пафосные Кинчевы, Гребенщиковы – они просто исчезли. Мы с парой друзей как раз поехали в Питер и видели всю эту мерзость, проходящую в Рок-клубе – „вечер памяти“, где какие-то пьяные мудаки вылезали на сцену, чтоб себя продемонстрировать, били пятками в грудь, размазывая пьяные сопли по роже… Настолько неприятно все это было, настолько фальшиво! Весь этот так называемый „русский рок“, „советский рок“ просто перестал для меня существовать. А где-то через месяц кто-то привез из Киева грязнейшую запись альбомов „Обороны“ 1987 года». Качество было плохим, слова разбирались с трудом, но это давало дополнительное ощущение опасности и запретности. Побывав на «Сырке», где Тарасов во время концерта «ГО» в экстазе разбил несколько лампочек в рампе, он окончательно превратился в главного московского пропагандиста музыки Летова и его круга, а уже в январе 1989 года организовал им концерт в институте МАМИ, который только что бросил. Из актового зала общежития аппарат в главный лекторий вуза везли на машине скорой помощи.
Кто-то узнавал про Летова из СМИ – журналов, телевидения, радио, как Юрий Сапрыкин. «Я сидел и слушал сквозь треск глушилок передачу Севы Новгородцева на „Би-би-си“, – вспоминает он. – В какой-то момент ведущий поставил запись, которую очень скупо анонсировал: вот панк-группа из Омска, чуть ли не по почте мне прислали эту пленку. И включил песню „Желтая пресса“. Надо сказать, что качество радиосигнала было такое, что совершенно непонятно, насколько хорошо записана сама вещь. Но то, что сквозь этот белый шум прорывалось, меня снесло просто полностью. Мы сейчас к этому привыкли, но вообще-то у Летова совершенно неповторимый тембр, к которому прибавлялся невероятный посыл. Мат тоже тогда бросался в глаза или в уши – до этого никто так эффектно и в таких масштабах не использовал его как часть художественного языка. Ну и, конечно, Летов воспринимался в тот момент как законченный, отчаянный, двестипроцентный антисоветчик, что в нашем восприятии было очень здорово».
Кто-то впервые слышал «Оборону» на кассетных дописках или в подземных переходах – как Максим Семеляк. «Наверное, прозвучит глупо, но это перечеркнуло все, что я слышал до этого, – говорит он. – Такая странная и мощная смесь ликования и самоедства – ничего подобного здесь доселе не было. И все это сделано на таком резком, отчаянном, грязном звуке, с траурным матом-перематом, таким голосом, с такой интонацией… Весь условный русский рок к тому времени уже вышел из подвалов, а Летов сохранил в себе эту атмосферу подполья, плюс довел антисоветизм до совершеннейшего раздрая и абсурда».
Кто-то впервые сталкивался с «Обороной» на концертах – как Наталья Чумакова, которая вообще-то собиралась заниматься коневодством, но заинтересовалась рок-культурой, когда посмотрела в совхозном клубе фильм «Взломщик», где играл Константин Кинчев. А потом, приехав в гости к подруге в Ленинград, попала на концерт «Обороны». «Звук был настолько отвратительным, что понять слова было совершенно невозможно – просто адский рев и шум, – рассказывает она. – Но энергия шла такая, что сшибало с ног. Обратно с концерта мы шли молча в полном потрясении. Моя подруга зашла на середину огромной лужи и села в нее. Я поняла, что ничего из так называемого русского рока рядом не стояло и что я должна вернуться в Сибирь».
«Массы, разумеется, не понимали текстов. Может быть, даже и не могли их толком разобрать на этих сто раз переписанных кассетах, – продолжает Чумакова. – Но я думаю, что посыл, который прочитывался сквозь звук, вздергивал человека и заставлял что-то изменить. Я знаю очень много людей, которые слушают „Оборону“ с тех времен, и зачастую эта музыка спасала им жизнь – в армии, к примеру, или в больнице. В общем, это очень жизнеутверждающая группа».
Знание о «Гражданской обороне» было как бы одновременно общим и тайным. Летов не мог рассчитывать на радио- или телеэфиры. В официальной советской прессе в лучшем случае упоминали название его группы. «Я хорошо помню: обменивался с кем-то музыкой, и вот даю человеку кассету, а там на одной стороне, по-моему, [манчестерская панк-группа] Slaughter & The Dogs, а на другой – альбом „Некрофилия“, – рассказывает Максим Семеляк. – И у него кассета начинает дрожать в руках, он спрашивает: „А ты что, тоже слушаешь 'Оборону'“? Я скромно говорю: „Ну да“. И вот так люди узнавали друг друга». Еще ярче этот парадокс проявлялся в случае с Янкой – лейтмотивом самиздатовских публикаций о ней стал тезис: лучше не распространять эти песни, кому надо – и так узнает.
Надо оказалось многим. «В каталоге студии „Колокол“ 1988 года не было ничего, только вся эта ботва рок-лабораторская – какие-то неизвестные группы, а также Малежики и прочая фигня, – вспоминал Олег Тарасов, который сам быстро начал поставлять в „Колокол“ новые записи Летова. – Когда появилась „Оборона“, буквально в течение полугода произошла революция. Я стал вдруг замечать, что из десятка заказов примерно восемь – на „Оборону“. И это уже было подтверждением массового успеха».
Концерт «Гражданской обороны», на котором побывала Наталья Чумакова, проходил в рамках VII фестиваля Ленинградского рок-клуба в июне 1989-го. Он поразил далеко не только будущую басистку группы: «Неважно, что звук был по-прежнему варварским: ножницы, кроящие кровельную жесть, скрип, визг и скрежет, – восторженно писала в первом номере газета „Иванов“, выходившая многотысячным тиражом и позиционировавшая себя как „Рекламно-информационный вестник демократической культуры“. – Прущая со сцены энергия, казалось, способна была корежить кресла и гнуть стены».
Случись такое пару-тройку лет тому назад – это выступление можно было бы считать коронацией Егора Летова как главного фрешмена русского рока. В течение нескольких лет именно фестивали ЛРК были местом, где определяли текущие позиции в неформальной иерархии: здесь открывали новые имена, представляли новые амплуа, скандалили, торжествовали. Однако так дело обстояло, когда фестивали были по сути официальной витриной неофициальной культуры, а теперь все изменилось. В 1988-м концерты проходили на стадионе; теперь музыканты вернулись в небольшой зал на улице Рубинштейна. В прошлые годы на фестивалях всегда можно было услышать «Аквариум» и «Кино» – в июне 1989 года Борис Гребенщиков находился в Америке, где на мейджор-лейбле вот-вот должен был выйти его англоязычный альбом, а Виктор Цой со своей группе давал по два стадионных концерта в день на юге России – в Сочи, в компании шоу-балета «Радиус». На хедлайнерский статус из участников фестиваля претендовали разве что «Алиса» и «Аукцыон».
«Фестиваль, который существовал в Ленинграде с 1983 года, судя по всему, полностью себя исчерпал, – заключал тот же автор „Иванова“. – Люди, изуверившиеся в том, что Праздник все-таки придет на улицу Рубинштейна, плюнули в сердцах на все и пытались развлечься сами. Как могли. Отсюда и пустой зал».
Рок-музыка оказалась самым наглядным символом наступивших в СССР больших перемен, причем понятным универсально: как внутри страны, где вместо квартирников группы теперь могли играть на многотысячных площадках, так и за ее пределами, где издатели и менеджеры всеми силами искали способы удовлетворить массовый интерес к перестраивающейся «империи зла». Егор Летов явился к шапочному разбору и сам это осознавал: «Советский рок – это уже твердо сложившееся понятие, определенная сентиментальная, с долей боязливого протеста, очень гордая форма, – писал он Валерию Рожкову еще летом 1986 года. – Сейчас это МАССОВЫЙ статус, эталон. Очень это фигово. Мало кто смеет делать иначе».
«Нужно понимать, что к концу 1980-х годов весь пирог был уже поделен, и с русским роком уже было все понятно – кто есть кто, всем сестрам по серьгам, – добавляет Максим Семеляк. – Летову нужно было придумать что-то такое, что выделило бы его на фоне Шевчука, Кинчева и иже с ними. Вот он и придумал».
И придумал успешно. Сразу после выступления на фестивале «Гражданскую оборону» официально приняли в Ленинградский рок-клуб – трудовые книжки Летова, Константина Рябинова и барабанщика Аркадия Климкина еще много лет после этого лежали на улице Рубинштейна. Устроил эту операцию все тот же Сергей Фирсов, который теперь стал официальным, насколько возможно, директором группы – то есть устраивал им концерты и следил за тем, чтобы музыканты на них добирались вовремя, а также получали оговоренный гонорар. Он возил их, например, в тот же Крым, где «Оборона» и Янка парадоксальным образом выступали во дворце культуры МВД. Когда музыканты неделями, а то и месяцами зависали в Ленинграде, они зачастую жили у Фирсова: вместе с митьками смотрели «Место встречи изменить нельзя», отдельно от них – клипы The Cure, The Stranglers и Dead Kennedys.