Александр Горбачев – Он увидел солнце. Егор Летов и его время (страница 34)
Все эти подходы и амбиции оказались близки лидеру «Гражданской обороны», который относил Башлачева к той же породе «нелюдей», что и себя. Местами музыканты полностью совпадали в формулировках: «Каждый, кто взял гитару, находится на линии фронта» – так мог сказать и говорил Летов, но это цитата из интервью Башлачева (причем опубликованного существенно позже его смерти). «Когда я его первый раз услышал, – рассказывал Летов, – я очень удивился, как это можно так петь. Я тогда очень короткие песни, мелодичные, но злые и жесткие писал. А он занимался тем, что делал развернутые вещи минут на шесть, такой страшный поток сознания. Страшный, очень яркий, режущий, агрессивный».
Именно после смерти Башлачева Летов начинает писать песни нового типа – долгие, медленные, магические. Именно тогда он берется работать с разного рода фольклорными жанрами – заговорами, заклинаниями, присказками и поговорками, которые он, подобно советским лозунгам, помещает в не свойственное им символическое пространство: концептуалистская по существу операция, дающая, однако, куда более сложные результаты, чем, условно, в песнях «70 лет Октября» или «КГБ». Именно в это время написаны «Насекомые», «Заговор», «Все как у людей» и самый высокий прыжок «Обороны» первого созыва – «Русское поле экспериментов».
Вскоре после возвращения из странствий с Неумоевым Егор Летов пережил огромную личную утрату. В июле 1988 года умерла от рака его мама. «Она была потрясающе светлым, прекрасным, добрым человеком, – рассказывает Юлия Шерстобитова (Фролова). – Я помню, что случайно слышала ее разговор с отцом Егора: она говорила, что испытывает такую боль, что готова покончить с собой, но ее останавливает, что близкие увидят ее обезображенный труп. Я думаю, что для Егора ее смерть была сильнейшим стрессом. Я встретила его и Янку в Питере где-то в августе-сентябре после этого события – он выглядел очень депрессивно, был замкнут и молчалив, только тогда я узнала, что мама умерла. Они были с мамой очень похожи внешне и были очень близкими людьми. Конечно, эта смерть не могла на него не повлиять».
Сам Летов никогда не рассказывал о том, как пережил эту утрату, но именно в тот момент возникла «Моя оборона». «Это песня, написанная на смерть матери, – говорит Сергей Попков. – Что такое „пластмассовый мир победил“? Это ребенок играл, и у него были пластмассовые игрушки и, скажем, плюшевые. И вот между ними какие-то внутренние игрушечные взаимоотношения, войнушка. Когда мама умерла, пластмассовый мир победил».
Если принять, что Летов в этой песне не возводит свою оборону, а наоборот – хоронит ее, прощается с последним бастионом безусловной любви – ей-богу, она начинает звучать совершенно иначе. По словам Сергея Летова, его брат часто ходил на могилу матери – и всегда делал это в одиночку.
Было ли у него время прожить, отгоревать эту смерть? Это еще один вопрос без достоверного ответа. Ясно, что к тому моменту вагончик тронулся уже по-настоящему. Записи «Обороны» начали доходить в том числе до союзных центров – часто в ужасающем качестве после многократных перезаписей, порой в форме каких-то малопонятных сборников и бутлегов фольклорного происхождения, но все равно. Слухи о немногочисленных концертах также распространялись стремительно, и ангажементов становилось все больше: с «Обороной» на фестивале во дворе вильнюсского общежития, с Янкой в Кургане, несколько квартирников в Ленинграде. Более-менее устаканился и состав группы – собственно, музыканты в «Обороне» и «Великих Октябрях» зачастую были одни и те же. К осени они осели в Новосибирске и даже обзавелись настоящей репетиционной точкой. Это была уже как будто взрослая, профессиональная жизнь – то, что называют карьерой – и Летов, кажется, не возражал: как вспоминал как раз тогда примкнувший к группе басист Игорь Староватов: «Началась гонка. Вперед и с песней, мы, блин, везде выступим, всем расскажем, кто мы, и как мы, и так далее».
База группы поначалу находилась на территории новосибирского бетонного завода ЖБИ-3 – там был красный уголок, где стояла ударная установка и минимум аппаратуры. Местный администратор выдвинул условие: играйте, что хотите, но придется выступить на официальном вечере с подобающим репертуаром. Часть коллектива, по словам Староватова, даже успела выучить и вместе с участниками заводского музкружка разложить на голоса песню группы «Секрет» про Алису, но потом ездить на завод всем стало как-то лень, и проект скончался сам собой. Тогда они перебрались к Даниле Ершову – отцом басиста и менеджера «Пищевых отходов» был ректор Новосибирского университета, благодаря чему у семьи имелся, как это называл Староватов, коттедж, а при коттедже – гараж, где в лучших традициях истории рок-н-ролла продолжили репетиции «Оборона» и «Октябри». Так возникла программа, выстрелившая на «Сырке», причем внимание уделялось не только тому, как сыграть, но и визуальной презентации: Староватов вспоминал, что «Летов требовал, чтобы мы на сцене производили движения, как он говорил, „иррациональные“, непохожие на [движения] рок- и поп-музыкантов».
Триумфально выступив в Москве, Летов прямо в концертном зале «Измайлово» дал интервью Сергею Гурьеву для журнала «Урлайт». И хотя многие из тех, кто познакомился с лидером «Обороны» в тот день, вспоминали контраст между могучим голосом на пленке и худым очкариком в жизни, впечатления Гурьева скорее совпали с ожиданиями. «Он говорил очень быстро, и эта скорость вполне соответствовала ритму „Гражданской обороны“, – рассказывает журналист. – Другое дело, что никакой волны мата от него не шло, но я ее и не ожидал. Видно было, что эти песни пишет по-своему интеллигентный человек. Вообще, было какое-то чувство узнавания: кто-то думает о том же, о чем и я. Я говорю: „А вот Маркузе?“ – и он адекватно реагирует. Это было непривычно. Обычно люди, когда ты упоминал Маркузе, просто не понимали, о ком речь».
(Философ Герберт Маркузе, вышедший из Франкфуртской школы с ее крайне подозрительным отношением к капитализму во всех проявлениях, был важной фигурой для протестного движения 1960-х: он убедительно разоблачал тоталитарную подоплеку якобы демократических механизмов, действовавших в современных ему индустриальных западных обществах).
Этот разговор – первое в жизни Летова профессиональное интервью – вскоре появился в «Урлайте» под заголовком «Одиночки опаснее для социума, чем целое движение». Так лидер «Гражданской обороны» открыл еще один канал дистрибуции своих песен и идей – едва ли не самый важный. Советский рок-самиздат в ту пору как раз вступал в краткосрочную эпоху своего расцвета. В вышедшей в середине 1990-х энциклопедии «Золотое подполье» Александр Кушнир упоминает 239 изданий тиражом от одного до нескольких тысяч экземпляров. Подавляющее большинство из них выходили в 1988–1991 годах; жизнь многих полностью уложилась в этот период. Журналы тогда существовали в самых неожиданных населенных пунктах – от Ашхабада и Вентспилса до Петропавловска-Камчатского и Ишима. Писали для них все подряд – фанаты Аллы Пугачевой и группы Kiss, дерзкие подростки и пожилые рокеры, люди с самыми разнообразными траекториями жизни: будущая певица Ольга Арефьева, будущий культуролог Кирилл Кобрин, будущий поп-обозреватель «Аргументов и фактов» Владимир Полупанов, будущий продюсер «Комбинации» Виталий Окороков.
«За всю свою недолгую историю подпольная рок-пресса последовательно оппонировала двум „верхним жителям“ – советскому обществу (до 1987 года) и „дикому капитализму“ (с 1990 года)», – писал тот же Гурьев в предисловии к «Золотому подполью». Егор Летов явился как раз в промежутке между двумя периодами, когда уже было почти все можно и еще не было понятно, что дальше – и оказался идеальным хедлайнером для этого смутного и яростного времени. «Для рок-самиздата Летов был главным героем, самым интересным, что вообще на свете бывает, – вспоминает журналист и писатель (а также редактор этой книги) Юрий Сапрыкин. – Как потому что это самое свежее и неожиданное в музыкальном смысле, так и потому что Летов – подарок для журналиста, он самый внятный, самый четко артикулирующий, самый неожиданно формулирующий свое кредо из русских рок-музыкантов. Он предложил самоописание „Гражданской обороны“ задолго до того, как критики успели о нем подумать, и оно было интереснее, чем то, что критики могли предложить».
Нередко одни рок-журналы перепечатывали статьи из других – так тексты даже самых маргинальных изданий могли найти читателей за тысячи километров от места публикации. До поры самым тиражируемым материалом была гребенщиковская «Правдивая история „Аквариума“»; с появлением Летова на это звание стали уверенно претендовать его интервью и манифесты. Летов отвечал на вопросы журналистов четко, подробно, страстно и парадоксально. Он постоянно сыпал именами и аналогиями, вот неполный перечень только из интервью в журнале «РИО» – еще одном самиздатовском флагмане: The Smiths (в оригинальной публикации написано Smith), Public Image Ltd., Ramones, Buzzcocks, The Lurkers, лейблы Blast First и 4AD, Борхес, Пиросмани, Вазарелли и так далее. При этом он не занимался целенаправленным неймдроппингом и не пытался представить себя обладателем некоего сокровенного знания – нет, это выглядело как нечто само собой разумеющееся: конечно, собеседник понимает, о чем речь, а разве может быть иначе? Существует такой меломанский феномен, как «список Nurse with Wound» – перечень разнообразной странной и редкой музыки, опубликованный вместе с первым альбомом одноименной группы; собирать записи авторов из этого списка одно время было отдельным видом спорта. Летов выдавал свои перечни в каждом втором интервью, и они все время менялись. Это завораживало, интриговало и притягивало.