Александр Горбачев – Он увидел солнце. Егор Летов и его время (страница 37)

Однако от всех от них Егор Летов отличался разительно – хотя бы потому, что сделал свой выбор, даже не глядя. Он действительно придумал и воплотил новое для советского рока амплуа. К концу 1980-х на этой сцене существовали самые разнообразные ролевые модели. Тут были свои гуру (например, БГ). Свои суперзвезды (например, Цой). Свои ортодоксы (например, Майк). Свои шоумены (например, «АВИА» или «Аукцыон», в котором в те годы куражился танцовщик Владимир Веселкин). Свои модники (например, «Центр» или «Наутилус», который уже записывался с Аллой Пугачевой). Свои трибуны (например, Борзыкин). Свои хулиганы (например, «Ноль» с их русским народным панком или тот же Свинья). Ну и так далее.

Кого в нем не было, так это полноценного антагониста, который противопоставил бы себя тусовке, сумев при этом сохранить релевантность и популярность. Вот им-то и стал Егор Летов. «Он очень грамотно выстраивал свой образ именно такого независимого, пришлого чужака, – говорит Максим Семеляк. – И он очень хорошо работал с символами: вот этот знаменитый его портрет на Красной площади за колючей проволокой в черных очках – в буквальном смысле слова через эти очки он предлагал новую оптику». «Их отделяло вообще все, – подтверждает Чумакова. – Само свойство их энергии было совсем не таким, как у других групп. В них была какая-то страшная откровенность, как будто говорят именно с тобой. И ярость, но не злобная, а, я бы так сказала, праведная».

Эту праведную ярость Летов адресовал коллегам по всем направлениям. Еще осенью 1987-го, будучи совсем безвестным и сидючи в каморке тюменской общаги, он заявлял о решительном отказе считать свою музыку вторичной. «Я считаю, что вся рок-культура в мире одна, – объяснял он. – У меня такое убеждение, что я нахожусь в том же положении, как, допустим, Роттен [из Sex Pistols и Public Image Ltd.]. У меня нет разделения: здесь или там. Если глубже копнуть, то я считаю [себя] наравне с каким-нибудь The Clash. <…> А Гребенщиков постоянно ощущает, что он здесь, а они там. Почему наша страна в отношении рока отстает? Потому что рок-культура постоянно ощущает, что она здесь, а они там. Я не чувствую, что живу здесь».

Дальше – больше. Вообще-то Летов принадлежал как минимум ко второму поколению советского рока, а то и к третьему. Его ровесники, как правило, внятно и вежливо вели свою генеалогию от предшественников и расширяли культурное пространство, показывая, как еще можно играть и петь. У «Гражданской обороны» был совсем другой вектор: они почти впрямую заявляли, что существуют на пустом месте и что играть – и вообще действовать – можно только так. Получив возможность говорить во всеуслышанье, Летов немедленно двинулся с открытым забралом ровно на тех людей, которые эту возможность ему дали. Еще не выйдя из концертного зала, где проходил «Сырок», он уже рассказывал журналисту Гурьеву, что такими фестивалями конформистское общество борется с одиночками, и вообще: «Все фестивали уничтожают то, что было создано человеком в борьбе с самим собой». Следующее летовское интервью было прямо озаглавлено «Сейчас не имеет смысла заниматься роком» и заканчивалось фразой: «Такого масштаба зла, как в роке, нигде нет».

«Когда открылся железный занавес, их тут всех купили, – описывал Летов свои впечатления от рок-сообщества. – Началась коммерция, начались бандиты, бабки и так далее. Я был в Ленинградском рок-клубе, жил у Фирсова, это происходило на моих глазах – все начали очень быстро продаваться. Пошла мода, косухи, прически, гребни. И всё – это определенный жанр, который можно назвать и продавать. А системе, особенно западной, страшно то, что назвать нельзя. Когда тебе всё объяснили – вот идеология, вот специальный магазин, где можно булавку в нос вставить – [движение] тут же закончилось. То же самое произошло и у нас». Из всего этого логично следовало, что единственно верная и честная стратегия в сложившихся обстоятельствах – саморазрушение: лучше сгореть, чем умереть заживо.

По части подобных эсхатологических настроений Летов не слишком совпадал с коллегами, зато совпадал с тем же самым рок-самиздатом. Если музыканты, годами вынужденные работать на низкоквалифицированных работах и играть концерты под страхом задержания, восприняли новую реальность, в которой были успех, спрос и деньги, как должное, то многие из тех, кто отслеживал и осмыслял советскую рок-сцену, постепенно начали осознавать сложившуюся ситуацию как катастрофу. «В рамках подполья казалось, что надо свергать [систему], и все будет хорошо, – объясняет Сергей Гурьев. – А на практике получалось, что какая-то духовность, за которую все ратовали в подполье, уже на протяжении 1988 года начала исчезать. Уже шло братание с кооперативами, уже организовывали концерты, где „Чайф“ и „Мираж“ выступали на одной сцене. Это была обычнейшая практика: кооператоры заряжали все, что только возможно, а дорвавшимся до больших денег рокерам было абсолютно похуй попсовое соседство».

Это не фигура речи. «Чайф» и «Мираж» (а также, например, Игорь Тальков) выступали вместе и располагались в одной гримерке на концерте в Зеленом театре Парка Горького 11 сентября 1988 года. А с 5 по 7 ноября в московском ДК АЗЛК проходил, по выражению автора «Урлайта», «великий праздничный альянс столичных рокеров и оголтелой попсы»: в одном фестивале участвовали «Звуки Му» и тот же «Мираж», Светлана Разина и «Крематорий».

Из-за всего этого и переживала рок-тусовка. Наталья «Комета» Комарова, продолжая делать фестивали, параллельно грубо ругала всех тех, кого еще недавно приглашала выступать, за то, что теперь они позволяют себе требовать гонорары. «Выход за пределы своей аудитории в лужники-нужники спустил на рок-музыку свору обывателей-„винтиков“, – прямо писал Валерий Мурзин, который когда-то выпустил Летова и братьев Лищенко на сцену Новосибирского рок-фестиваля. – Неужели БГ, Цой, Майк, Костя, Слава не понимают, что происходит? Или не хотят понять? Или шибко в кайф лабать на стадионах десятитысячным толпам урлы? <…> А как насчет той бездны духовности и искренности, с которыми мы так носились – или это тоже фикция?»

В позднеперестроечном воздухе чувствовался некий дух погибели, парадоксально сопровождавший дух свободы. Вроде бы страна стремительно демократизируется и вестернизируется, проходят первые свободные выборы, печатают все запрещенное, открыто митингуют все, кто хочет, СССР и его лидер дико популярны на Западе – и в то же время нарастает ощущение катастрофы, хаоса. Зачастую оно выражалось не только в политических событиях (уже начиналась война в Карабахе, уже случился кровавый разгон митинга в Тбилиси), но и в катастрофических несчастных случаях, которые складывались в зловещую цепочку. В Арзамасе взрыв вагонов с гексогеном разворотил целый район города – погиб 91 человек. Под Уфой газопроводная утечка полыхнула ровно в момент, когда мимо навстречу друг другу проходили два пассажирских поезда – погибли 573 человека. В Норвежском море после пожара затонула советская подлодка «Комсомолец» – погибли 42 человека. Чуть ли не каждый месяц приходили новости об очередном крушении самолета. Кроме того, параллельно либерализации стремительно пустели полки магазинов: когда в сентябре 1989 года музыканты «Обороны» вернулись домой в Омск, Политбюро ЦК КПСС в публичном постановлении признало, что «трудящиеся справедливо выражают крайнее недовольство перебоями и исчезновением из свободной продажи многих товаров, и особенно мыла, стиральных порошков, школьных тетрадей и карандашей, лезвий для бритья, зубной пасты, гальванических элементов и батарей, игл к швейным машинам, застежек „молния“, электрических утюгов, чайников, плиток, а также обуви, меховых изделий, лесных и строительных материалов».

Егор Летов лучше всех выразил в песнях этот противоречивый эмоциональный фон: кто еще сумел бы так триумфально исполнить фразу «все летит в пизду»? «В Летове было очень сильное апокалиптическое начало, ощущение стремительного падения в пропасть, движения к концу, – говорит Юрий Сапрыкин. – Примерно в это же время в кругу моего слушания появилась группа Einstürzende Neubauten, название которой переводится как „Саморазрушающиеся новостройки“. В музыке „ГО“ была такая энергия, будто она и ее исполнители сами себя подвергают процессу разрушения. И этот огромный деструктивный заряд входил в невероятный резонанс с тем, что мы наблюдали вокруг».

Насколько можно судить, бесповоротное ощущение, что праздник кончился, наступило у Летова после того, как умер Дмитрий Селиванов. Он покончил с собой в тот же день, когда «Оборона» и «Октябри» играли в симферопольском ДК, 22 апреля 1989 года – зашел в здание Новосибирского университета, где репетировали его друзья, сказал: «Ну ладно, у меня тут еще дела в конце коридора», – взял с собой шарф и уже не вернулся. Ему было 25. В отличие от Башлачева, Летов и его друзья знали Селиванова близко и лично. «Блядь, я ему за две недели до того, как это случилось, послал письмо, которое заканчивалось словами „Viva суицид“! – рассказывал Олег „Манагер“ Судаков. – Блядь, кто ж мог знать, что все так выйдет. Потом, естественно, уже было не до акций [Всесибирского панк-клуба], все это отошло на второй план».