Александр Горбачев – Он увидел солнце. Егор Летов и его время (страница 17)
Так Егор Летов стал пациентом омской психиатрической больницы, где его вскоре почти случайно обнаружили новосибирские друзья. Майора Мешкова он впоследствии обессмертит в выходных данных альбомов «Гражданской обороны», обозначив его как участника группы. Еще чуть позже, если верить Сергею Летову, Мешкова уволили из КГБ за превышение полномочий. Сорок лет спустя никаких других следов его жизнедеятельности, кроме преследования «Гражданской обороны», обнаружить не удается.
«Я слышал от Егора, что однажды некий человек то ли подошел к нему на концерте, то ли даже позвонил в дверь, бухнулся на колени и сказал: я тот самый сотрудник известного ведомства, которому было поручено вас избить или что-то еще, но потом я услышал ваши песни – и бла-бла-бла, – вспоминает Максим Семеляк. – Я не знаю, может, это было, а может, это некий святочный рассказ, который сам Егор сочинил. Но он мне про это говорил».
«Корни карательной медицины – в отчуждении, в непонимании, огульности, самоуверенности, нетерпимости, – писал диссидент Александр Подрабинек, который в конце 1970-х первым взялся за исследование и систематизацию того, как советская власть использует психиатрические клиники для преследования инакомыслия. – Это ее психологическая основа. Следующий шаг – наказание за несоответствие традиционным нормам».
Карательная психиатрия возникла как система в послевоенное время. В новых геополитических условиях Советский Союз позиционировал себя лидером мира, свободного от капиталистического гнета: биполярное противостояние сверхдержав предполагало, в частности, постоянный спор о том, кто честнее отстаивает идеалы справедливости и подлинной демократии. В этих условиях репутационные издержки становились особенно существенными, а диссиденты быстро научились привлекать внимание медиа со всего мира к громким судебным процессам над инакомыслящими.
Одним из самых распространенных способов решать вопросы с нежелательными гражданскими активистами по-тихому стал метод, который еще в XIX веке опробовали на философе Петре Чаадаеве. Их объявляли сумасшедшими и помещали в специализированные учреждения – согласно изданной в 1961 году инструкции, это можно было сделать без суда и следствия, просто по желанию местных властей и заключению докторов. Здесь имелся еще и идеологический посыл: недоволен социалистическим строем мог быть либо иностранный агент, либо безумец. Советские медики изобрели специальный диагноз – «вялотекущая шизофрения» – настолько расплывчатый, что фактически, как отмечал один из исследователей, его можно было поставить любому пациенту «с особенностями характера и поведением, непонятными для врача». Больницы, куда помещали диссидентов, были больше похожи на тюрьмы; пациентов пичкали нейролептиками, под видом психиатрической помощи кололи инсулин, искусственно вызывая гипогликемическую кому, и так далее.
Свидетельства того, что происходило в омской лечебнице с Егором Летовым, немногочисленны и противоречивы. Мы не знаем, какими были формальные основания для помещения его на лечение. Мы не знаем, какой диагноз ему поставили, хотя в некоторых источниках действительно упоминается та самая «вялотекущая шизофрения». По свидетельству Максима Семеляка, даже личное дело Летова в какой-то момент выкрала из больницы фанатка «Обороны», специально устроившаяся на работу в медучреждение с соответствующей целью – так что и этого теперь не восстановишь. Ту же историю Валерия Рожкова о том, как Летов попросил их сообщить о своей ситуации брату и на «Би-би-си», Сергей Летов яростно опровергает, аргументируя это тем, что родители рассказали ему о госпитализации в первые же дни (хотя тут нет противоречия: Егор вполне мог не знать, что брат уже в курсе).
Непонятно, что конкретно происходило с Летовым в клинике. Сам Егор неоднократно рассказывал, что какой-то период времени ему действительно кололи нейролептики – конкретно неулептил, который применяют для лечения шизофрении. «После огромной дозы неулептила я даже временно ослеп – я впервые столкнулся со смертью или с тем, что хуже смерти, – писал Летов в середине 1990-х в своей политической автобиографии для газеты „Лимонка“. – Если человек ломается, наступает шок; он превращается в животное, кричащее, вопящее, кусающееся. Дальше следовала по правилам „привязка“. Такого человека привязывали к кровати, и продолжали колоть, пока у него не перегорало, „по полной“. Пока у него не возникало необратимого изменения психики».
Именно такой опыт получали люди, которых Летов видел вокруг себя. Больница, где он находился, была не тюремного типа и предназначалась отнюдь не только для инакомыслящих – обычная советская «психушка». Среди них был художник, который рисовал женщин без лица; по словам Летова, его «закололи галоперидолом до такой степени, что он действительно сошел с ума». Был рабочий завода, который так впечатлился очередным образовательным фильмом об атомной войне, что заперся в бомбоубежище и отказывался оттуда выходить (в середине 1980-х ядерное противостояние СССР и США обострилось – «часы Судного дня», созданные учеными для мониторинга угрозы, показывали три минуты до полуночи). Был пенсионер, который сорвался с катушек и «впал в полукоматозное состояние», не сумев впихнуться в битком набитый автобус. Песня «Хороший автобус» отчасти вдохновлена именно этой историей.
Оказавшись на грани реального безумия, Летов понял, что единственный способ бороться с ним – творчество: «Каждый день ко мне приходил Олег Судаков, которому я передавал через решетку все, что написал». Тексты, датированные самым концом 1985-го и началом 1986 года, действительно вполне ясно, насколько ясность в принципе свойственна Летову, отражают его опыт пребывания в психиатрической клинике:
Или такое:
Или такое:
Этот текст Егор Летов написал 31 декабря – в канун Нового года, который всегда будет оставаться его самым любимым праздником.
В какой-то момент колоть его прекратили. Сам Летов говорил, что сработали угрозы: он пришел к главврачу и заявил, что готов добежать до ближайшей многоэтажки и спрыгнуть с крыши вниз. После этого пациента определили работать на кухню и отказались от медикаментозного воздействия.
Подтвердить все эти рассказы не представляется возможным. Сергей Летов много раз вспоминал, что их мама, будучи врачом-невропатологом, воспользовалась своими связями и быстро связалась с сотрудниками психбольницы, «где ей пообещали, что никаких лекарств, кроме витаминов, Игорю давать не будут ни при каком прописанном медиками в погонах лечении». Ответной услугой в этой сделке была гарантия правильного вердикта при освидетельствовании детей психиатров, которые проходили медкомиссию перед армией: в 1985 году в Афганистане погибло более 1800 советских солдат, и отправлять ребенка на войну никому не хотелось. Более того, по словам Сергея Летова, каждый день его брата отпускали на три часа домой в обмен на мытье полов в больничной палате. Сам Егор никогда ничего подобного не упоминал.
Так или иначе, ясно, что несколько месяцев, проведенных в клинике рядом с натуральными безумцами, сильно повлияли на Летова и его творческие установки. «Если сравнивать, это как у Достоевского: был период до того, как он стоял с мешком на голове и петлей на шее[3] – и после того, как его помиловали, когда он начал писать „Братьев Карамазовых“ и так далее», – говорил лидер «Обороны». В другом месте он описывал это так: «Когда я до конца понял, что смерть рядом, это и дало мне силы выдержать. Во мне произошло некоторое расслоение. Я понял, что мое „Я“ – это не сознание, это нечто большее. Я увидел в некоторый момент свое тело как бы со стороны – тело, которое не только болит, но на части рвется. А при этом мое „Я“ было спокойной светящейся единицей, которая находится где-то рядом с телом, но не то что вплотную с ним не связано, а вообще вечно, и сделать с ним никто уже ничего не сможет. В этот момент я получил самый глобальный опыт в своей жизни».
Тем временем Сергей Летов пытался помочь брату – в конце концов, он жил в Москве и мог предать инцидент международной огласке. Сочтя, что среди людей в его кругу общения наверняка есть сексоты, своевременно информирующие КГБ о подозрительной активности, он начал рассказывать знакомым, что собирается устроить пресс-конференцию и заявить журналистам, что «никакой перестройки и гласности нет, а музыкантов за их песни держат в психушках». А когда Летов-старший в начале 1986-го выступал вместе с группой «Веселые картинки» на фестивале «Авангард», они исполнили кавер-версию джазовой вещи чикагского Ethnic Heritage Ensemble «Brother Malcolm» – только вместо распева, вынесенного в заголовок, пели «Братец Игорь». В 9–10 номере самиздатского журнала «Урлайт» появилась следующая заметка (сохраняю орфографию оригинала): «Выдающийся саксофонист Сергей Л. посвятил свою наиболее сильную композицию Малькольму X. – борцу за гражданские права негров – и своему младшему брату Игорю, лидеру омской группы ГРАЖДАНСКАЯ ОБОРОНА, которая в дек. 1985 г. так резко прекратила свое существование, что здоровье Игоря не выдержало этого, и он попал в психиатрическую больницу».