Александр Горбачев – Он увидел солнце. Егор Летов и его время (страница 16)

Иными словами, «Гражданская оборона» была не первой и не последней группой, пострадавшей от советской тайной полиции. Можно даже сказать, что столкновение с КГБ было своего рода конституирующим опытом для музыкантов, которых потом объединят под общей шапкой «сибирского панка». Но из всех них только Егор Летов сумел использовать этот опыт, чтобы радикально перепридумать себя.

«В чем, собственно говоря, интрига? – рассуждает Максим Семеляк. – Летов поначалу писал достаточно такие, прости господи, лирические песни и исполнял их томным голосом. Я думаю, если бы народ одобрил ранние песенки „Посева“ и если бы мы жили тогда в стране без КГБ, может быть, никакого Летова бы и не было. А играл бы он какую-нибудь музыку в духе своих любимых Beach Boys».

Сначала их просто били.

«Я работал художником, возвращался с обеденного перерыва, стоял на остановке, – вспоминал потом Летов. – Подошел мужик в тренировочном костюме и сразу, без слов ударил меня в лицо. „Ты неправильно себя ведешь, – сказал после этого, поднял мои очки, положил их в карман и добавил: – Это мне на память будет“». Как Летов споет чуть позже: «Харю бьют за длинный хайр / Харю бьют за гребешок / Харю бьют за heavy metal / Харю бьют за рок-н-ролл». Нападали не только на самого Летова, но и на его товарищей – одни и те же люди в спортивных костюмах.

История противостояния с КГБ – один из самых мифологизированных сюжетов в жизни Егора Летова; и он сам, и его друзья, и люди близкие к ним рассказывали об этом по-разному, с разными деталями и в разной последовательности. Восстановить, как все было «на самом деле», сейчас не представляется возможным: доступ к архивам спецслужб в последние годы только закрывается.

По одной из версий, которую излагал тогдашний звукорежиссер «Обороны» Александр Бусел, музыкантов сдал комитетчикам его коллега по некой «режимной конторе», профессиональный стукач. По другой, все началось с того, что записи «Гражданской обороны» услышала мать тогдашнего гитариста группы Андрея «Босса» Бабенко. «Она работала то ли деятелем партийным, то ли еще кем-то, – рассказывал Летов. – Решила, что все это антисоветчина, фашизм. Пошла и донесла на нас в КГБ». «Его вызвали на допрос, – добавлял он в другом интервью. – Он пришел весь такой трясущийся и сказал: „Ой, извините, ребята, больше нет“. Не объяснил, причем, почему, забрал гитару и – бегом. А мы с Кузьмой остались». Где-то в начале 1985 года Андрей Бабенко действительно исчезает из состава «Гражданской обороны» навсегда.

Наталья Чумакова излагает примерно ту же историю чуть иначе: «Один человек – я не буду его называть – донес, что у Егора есть запрещенная литература, которая ходила в самиздате. Ну, всякий Солженицын и бог знает кто еще. Плюс действительно его товарищи очень любили какие-нибудь свастики на себя нацепить и все такое. То есть все это было. Но самое главное – он действительно был какой-то совсем неподходящий для этого общества. А в КГБ же надо было как-то выслуживаться. Ну где в Омске найти нормального диссидента? А вот он, готовенький, давайте. И за ним велось наблюдение, была прослушка – я это точно теперь знаю, это никакие не мифы».

Музыканты «Обороны» и сами подозревали, что их телефонные звонки слушают, и передавали во время разговоров приветы «товарищу майору». Но ни это, ни уличное насилие не остановило творческий процесс – «Гражданская оборона» продолжала записываться; осенняя сессия 1985 года была самой основательной и самой массовой – в ней участвовали сразу пять человек. «Мы отлично понимали, что нас ЗАКРЫВАЮТ, – объяснял потом Летов. – Никому же не могло прийти в голову, что когда-нибудь ВСЕ ЭТО (коммунистический реализм „действительной жизни“) кончится! Такой мысли даже не было. Может, все это поделило нас, то поколение, на каких-то суперсолдат и бесчисленных суперрабов, так и не приспособившихся впоследствии к свободе. Мы жили и знали, что ВСЕ ЭТО будет ВСЕГДА. ВЕЧНО. Это очень важно для понимания». Социолог Алексей Юрчак впоследствии назвал свою книгу, имея в виду именно описанное ощущение, свойственное, как он выяснил, многим позднесоветским людям: «Это было навсегда, пока не кончилось».

Тем временем в КГБ на допросы постепенно вызывали разных знакомых Летова и брали с них показания. Время для прямой работы с главными героями пришло в ноябре.

Как-то вечером в дверь Андрея «Курта» Васина, который тогда записывался с «Обороной», позвонили. Двое в дубленках и норковых шапках показали удостоверения регионального управления КГБ и предложили проехать с ними, собрав «железки» (Васин не сразу сообразил, что имеется в виду железный крест Третьего рейха, который он по приколу носил на одежде). «Мы вышли, у подъезда стояла „Волга“, – рассказывал Курт. – Водила открыл дверь, а товарищ майор Мешков – как потом выяснилось, это был он – усадил меня. Сели, поехали. Первой фразой, с которой обратились ко мне, было: „Ты, сука, что выебываешься? За решетку захотел?“ Я думал, мы поедем в КГБ, а мы отъехали на набережную, заехали за трансформаторную будку, и мне стали чинить допрос. Это продолжалось часов до 11 вечера».

(Надо сказать, что методы допросов в российской тайной полиции с годами не слишком изменились. Когда в 2018 году сотрудники ФСБ задержали в Петербурге программиста Виктора Филинкова, которого обвинили в участии в несуществующем «террористическом сообществе „Сеть“», его допрашивали и пытали не в кабинете, а в микроавтобусе силовиков).

Васина спрашивали про Летова. Быстро стало понятно, что многое оперативники уже знают. «Допрос сопровождался фразами типа: „Не будешь колоться, отвезем в ментовку и пизды дадим“, – рассказывал Курт годы спустя. – Я не хотел, чтобы меня отбуцкали в ментовке, я не Зоя Космодемьянская и не молодогвардейцы. Все протоколы я подписывал, каждую страницу. Вообще дело это было не чисто „оборонное“, там были и другие люди задействованы. Шили такое, что мрак – создание подпольной организации фашистского типа с целью свержения советского конституционного строя и физического уничтожения Генерального Секретаря ЦК КПСС, ха-ха-ха. Сейчас это смешно, но тогда… Вот после всех этих прессовок мы и разошлись. Настроение было стремное, всюду серые „Волги“ мерещились».

Сам Летов тоже рассказывал, что ему хотели вменить не просто антисоветскую агитацию, но чуть ли не подготовку к взрыву омского нефтеперерабатывающего завода. Впоследствии он был уверен, что почти все его знакомые под воздействием угроз в их собственный адрес, в отношении их близких и родных рассказали оперативникам практически все, о чем их спросили – и, по всей видимости, был прав. «Я показания какие-то, в конце концов, конечно, дал, и все дали, – вспоминал Константин Рябинов, которого приняли одним из последних, как раз в разгаре очередной звукозаписывающей сессии с Летовым в конце ноября. – [Там такие вопросы задавали: ] почему в песне [„Кто ищет смысл“] „прохожие идут на выбора, в руках листки, в глазах тоска“? А я говорю: „Нет, не так! В руках листки, в глазах – ура! “ Как к ним эти записи попали, вообще непонятно. Но то, что все мы под колпаком были – это совершенно точно».

Подобно тюменщикам (с подачи Мирослава Немирова местных панков начали называть именно так) и новосибирцам, Рябинов, в итоге всех этих разбирательств, отправился служить в советской армии в казахстанские степи. Егора Летова в армию призвать было нельзя: из-за детских проблем со здоровьем ему давно выписали непререкаемый белый билет. Да и клиентом для гэбешных следователей лидер «Обороны» оказался более сложным.

Сначала у него прошел обыск – как объяснял Летов, «как бы добровольный»: четыре человека без официальной бумаги перерыли всю его комнату и изъяли подозрительное в диапазоне от записей Sex Pistols до «Приглашения на казнь» Набокова и все того же романа «Мастер и Маргарита», за который когда-то пострадал Сергей Летов. (Егора вообще много спрашивали про старшего брата, и сам Сергей был уверен, что семья оказалась в зоне внимания КГБ именно из-за него). Потом начались допросы. Иногда, по словам Егора, они длились по десять часов и больше. «Раскрутка шла пункт за пунктом. Например, пункт „А“: „Вот такая-то книга, где ты ее взял?“, – вспоминал он. – Стал я тогда всевозможные сказки рассказывать – где я все это брал».

Так продолжалось не меньше недели, после чего, как говорил Летов, сотрудники госбезопасности перешли к более агрессивным методам. «Мне угрожали тем, что если я не расскажу, откуда самиздат и так далее, мне начнут вкалывать так называемые правдогонные средства, то есть наркотики, чтобы я в состоянии невменяемости что-то сказал. После этого дело повернут так, что я стуканул, – объяснял он. – А я до этого ничего подобного не испытывал, наркотики не пробовал, ничего. И я тогда подумал, а есть ли смысл чем-то заниматься? Я просто решил с собой покончить. Написал бумажку: „Кончаю с собой под давлением майора Мешкова Владимира Васильевича“».

Приняв решение, Летов, как говорит Наталья Чумакова, рассказал о нем кому-то по телефону. Его разговоры продолжали прослушивать, и, видимо, следователи решили, что потерять таким образом фигуранта дела будет чересчур. «День я для себя наметил – вторник, но на следующее утро меня снова забрали – прямо на улице, – рассказывал Летов. – А там уже сказали, что им все известно, но ничего, мол, у тебя не выйдет: все эти героические дела ни к чему не приведут, и никого из нас, гебистов, не посадят, дела не прекратят, но раз уж ты такой смелый, то на определенный срок получай передышку. И отпустили. Я приехал домой, и буквально через пять минут меня забрали в психушку». Вернувшись с работы, родители узнали от соседей, что сына увезли на черной «Волге», и нашли в его комнате предсмертную записку.