Александр Горбачев – Не надо стесняться. История постсоветской поп-музыки в 169 песнях. 1991–2021 (страница 91)
Да, действительно проект «Линда» был более сложным для восприятия его массами. Но если вы называете проект Monokini эстетским, то можно было бы на этом вообще закончить интервью. По моему мнению, говорить о музыке в таком контексте неверно и глупо. Есть термин «музыка», другого – нет! Разница может быть только в средствах выражения – где-то гитары, например, «скрипят» тяжелее – это люди уже назовут роком, хотя гармонико-мелодический ряд может быть вообще русско-народным. Я – музыкант, и мне совершенно неважно, поп-, рок-, трансили фолк-музыку я делаю. Есть в жизни и в профессии узкая специализация: вот, например, человек умеет круто бить молотком по железной детали, и вот он всю жизнь и стоит у станка, так как другого не умеет. А мне все равно: образно говоря, я могу ковать, отливать, строить, чертить – мне все равно!
Было ли вам интересно сделать из артистки, прочно ассоциировавшейся с постсоветской дешевой попсой, звезду нового уровня? Хотелось ли вам вообще изменить российскую поп-музыку, сделать ее более качественной и современной?
Мне очень не нравятся ваши формулировки – они кажутся мне надуманными, «с претензией». Поэтому я буду отвечать емко и только на то, что мне интересно. Каждому амбициозному человеку в своей профессии хочется одного – победить! Это абсолютно естественно. И я в этом смысле ничем от других не отличаюсь. Поэтому, конечно же, мне хотелось сделать что-то новое; отличное от того, что я делал до этого. Получилось или нет – ответ кроется в вашем вопросе.
Мне всегда хотелось изменить представление наших людей о поп-музыке. Потому что многие говорили о том, что «Ласковый май» – это круто. А другие говорили так же о Земфире, Линде. А другим крутым казался Лев Лещенко. И все эти артисты – они действительно круты, но все они очень разные. Каждый – в своей нише, для своей аудитории. Тут вопрос исключительно культурного развития слушателя, что явствует из этой подборки артистов. Но заметьте, что если попытаться составить аналогичную подборку, только состоящую из американских или британских исполнителей, то станет очевидно, что культурное развитие среднего британца, например, на несколько порядков отличается от развития среднего русского. У нас слишком много было в истории перемен для того, чтобы расслабиться и начать вкушать тонкости музыкальных запахов, нюансов. То, что сегодня случилось с музыкой, культурой, – это на 100 % отражение политической истории России за последние, скажем, полвека. Очень надеюсь, что сегодня у музыки все-таки появится возможность свободно развиваться. И я очень постараюсь продолжать делать качественный продукт для того, чтобы оставаться «в обойме». Хотя мне уже 43. Но мне по-прежнему нравится состязаться, и я остался воином, как и был раньше.
Какова была модель отношений с Катей Лель?
Я изменил Катю Лель полностью – от волос до ногтей. Я изменил ее имидж, манеру пения, манеру звучания – все! И я сделал все ровно так, как хотел. Артистке лишь оставалось выполнять задачи, которые перед ней ставили. Получилось то, что получилось: результат известен.
Расскажите, как была написана песня «Мой мармеладный». Сочиняли ли вы ее целенаправленно для Кати Лель? Сразу ли вы понимали ее хитовый потенциал?
Что касается «хитовости» и «нехитовости» песен – я ошибаюсь в одном случае из десяти. Я точно знаю, чего хотят люди; я чувствую воздух, которым они дышат. Я чувствую их желания, их энергию – поэтому мне легко угадывать. Естественно, я знал о потенциале трека «Мой мармеладный», и я делал ее целенаправленно для Кати Лель. Но когда мы принесли этот трек на «Европу Плюс» и мне предложили «чуть-чуть переделать гитарки» (впрочем, и сегодня часто такое случается), мне было искренне смешно, и я ответил, что, кому «гитарки» не нравятся, тот пусть и переделает. Ну а дальнейшую судьбу этой песни вы знаете.
Вот эти «муа-муа», «джага-джага» – откуда они вообще взялись, что они значат? Насколько был важен текст для этой песни?
Что тут непонятного, это же текст про секс. «Попробуй муа-муа, джага-джага» – это же просто цензурная форма предложения «Давай потрахаемся». По-моему, все предельно понятно, и мне как-то даже неловко вам это объяснять… Зачем искать скрытый смысл там, где его нет?!
Притом что «Мой мармеладный» была хитом калибра, условно, песен группы «Руки вверх!», звучала она нетипично для русской поп-музыки. Чего вы хотели добиться от звука, работая с Лель? Часто говорят о схожести саунда Лель с группой Moloko – были ли вы знакомы с их альбомами, имели ли как-то в виду?
Такое ощущение, что эти вопросы составлял молодой журналист, который очень сильно хочет произвести впечатление своими формулировками. Что касается сравнения с группой «Руки вверх!» – мне даже как-то неловко вставать с такими маститыми звездами в одну строчку… Слава богу, что я сумел достичь таких вершин… Кстати, по поводу «Руки вверх!» – помнится, как в девяносто каком-то году мы вместе с Андреем Черкасовым нашли эту группу и подписали их на тогдашний наш лейбл Jam. И, честно говоря, я всегда как-то стеснялся ассоциировать себя и говорить о причастности к этому проекту. Что касается схожести саунда Лель с Moloko – да, действительно, по легкости восприятия и по стилю аранжировки музыка была похожа. Музыкальных ориентиров в тот момент никаких не было: я слушал ABBA, Stars on 45, Boney M, Queen. Я всегда слушаю старую западную музыку – считаю, что лучшего пока никто не создал.
Как человек, наблюдавший историю здешней эстрады последних 20 лет и сыгравший в этой истории одну из ключевых ролей, что вы думаете о пути, который проделала российская поп-музыка с 1991 года?
Я думаю, что в 1990-е музыка была куда интереснее, чем сегодня. Сегодня это уже не музыка, а музыкальный дизайн. Такое соревнование – кто кого удивит новыми звуками. Музыки нет сегодня. Послушайте Рианну или Леди Гагу – разве это музыка? Другое дело – Стинг, Питер Гэбриел, ABBA, Майкл Джексон, Элвис Пресли. Вот в 1990-е музыка была действительно кайфовая – когда появились «Ultra» Depeche Mode, «The Fat of the Land» The Prodigy, «Homogenic» Бьорк… Культовые пластинки. Я купался в этой музыке. А сегодня на Западе даже не на кого ориентироваться – там пустота из пустот, один мусор.
Вот, например, все сейчас славят Дэвида Гетта – но ведь это все было в 1990-е! Лично я сегодня не могу слушать больше 32 тактов любых новых песен, потому что знаю, что будет дальше! Конечно, я тоже вынужден следовать конъюнктуре рынка, двигаться в одном направлении с массой. Но я очень надеюсь, что новое поколение в будущем… захочет больше музыки. Сегодня для них музыка – всего лишь фон, а не удовольствие. Но ведь музыка – это лучше, чем любое из искусств; это язык, голос, дыхание бога. Музыка – единственное искусство, которое нельзя потрогать, посмотреть. Она неосязаема.
То, что происходит сегодня, – настоящая музыкальная некрофилия. Меня это очень угнетает и заставляет уйти из этого бизнеса. Но все равно я музыкант в душе, в сердце. Я не хочу оставлять музыку, это вся моя жизнь. Я хочу заниматься музыкой, а не конъюнктурой. Музыка – это «Высоко» Савичевой, «Дыши» «Серебра», Линда. Для меня музыка – то, что делали Павел Есенин, Земфира, «Машина времени», Юрий Антонов, Давид Тухманов, Микаэл Таривердиев и другие по-настоящему талантливые современные российские музыканты. Западных музыкантов я мог бы перечислять бесконечно долго. Необходимость следовать конъюнктуре – вот где кроется главная проблема. В том, что народ диктует нам, что делать, а не мы учим его слушать прекрасную, талантливую музыку. То есть мы подчиняемся толпе – а на Западе, например, музыканты делают то, что в кайф, и подчиняют себе вкус народа. Другими словами, у нас полководец бежит за отрядом. А на самом деле именно мы должны вести народ вперед: быть теми, кто развивает музыкальный вкус, а не пытается ему угодить.
Катя Лель говорила, что вы в какой-то момент, еще до того, как песня пошла в народ, хотели уничтожить «Мой мармеладный», отказаться от этой песни. Правда ли это?
Правда. Гоголь тоже когда-то жег свои рукописи, ну и что? (Хорошо, что я не сравнил себя с каким-нибудь великим музыкантом, это бы вызвало настоящую бурю эмоций у критиков.)
В начале 2000-х поп-музыка немного замерла – как и во всей стране, время лихорадочных инноваций прошло, настало время форсированной стабильности. Эфиры были распределены, иерархии согласованы, потрясения случались редко. Окончательно зафиксировала многолетний статус-кво «Фабрика звезд» – не первая, но самая успешная и долгоиграющая попытка перенести на российскую почву западный формат музыкального реалити-шоу. «Фабриканты» жили в одном доме, деля свое время между творчеством и налаживанием взаимоотношений. Однако, в отличие от других реалити-шоу вроде «За стеклом»[114] или «Дома-2», создатели «Фабрики» никогда не делали акцента на личной жизни участников: это была именно что творческая лаборатория, в которой продюсеры выращивали новых артистов прямо на глазах у изумленной публики, как будто подтверждая уже сформировавшийся стереотип о том, что звезду можно сделать из кого угодно.
«Фабрика» просуществовала пять лет, впоследствии совершив короткий ностальгический камбэк; список ее худруков почти исчерпывающе описывает эстрадную олигархию, которая доминировала в индустрии в 2000-е: Матвиенко, Фадеев, Дробыш, Меладзе, Крутой, Пугачева – плюс Александр Шульгин, для которого третья «Фабрика» фактически стала последним заметным проектом. Елена Темникова, Тимати, Юлианна Караулова, Полина Гагарина – все они начинали на «Фабриках». И если последующие сезоны шоу были ценны скорее выпускниками, то первый больше запомнился песнями.