Александр Горбачев – Не надо стесняться. История постсоветской поп-музыки в 169 песнях. 1991–2021 (страница 78)

Когда выходил второй альбом, наш продюсер решил не делиться ни с какой рекорд-компанией и сделал все сам. Нашел дистрибьюторов, напечатал вкладыши. И через месяц после выхода альбома пришел к нам радостный и сказал: «Ну, парни, поздравляю вас. Полтора миллиона копий продано только за первый месяц, и все будет еще круче. Завтра заезжайте – будем слонов делить, получите свои честно заработанные деньги». Мы с Лешей всю ночь не спали – прикидывали, куда мы свои миллионы потратим. Приехали наутро в офис, продюсер нам, как Чеширский кот, улыбается, мол, молодцы, круто поработали, получите – вот тебе, Сергей, конверт; вот тебе, Леша. У меня в конверте лежало 7000 долларов, у Леши – 5000. Мы сразу начали считать – если полтора миллиона умножить на один доллар (альбом продавался по три, но даже неважно), то где деньги-то? А он отвечает: «Ну 600 000 долларов – реклама альбома, 200 я раздал телеканалам, чтоб вас крутили, сотовая связь и пейджер – 40 000 в месяц, 20 % – бандитам». Мы сидели совершенно опущенные и впервые решили ему возразить – мол, как так, это же нечестно. Вечером приехали на свою съемную квартиру, откупорили бутылку водки, загрустили. Открылась дверь, вошли большие толстые дяди, дали разочек каждому в душу. И сказали: «Че за вопросы продюсеру про бабки? Хотите, чтобы мы вам руки поломали? Вы – музыканты, без рук играть не сможете». Ну и о какой популярности могла идти речь? Единственное, что было, – понимание того, что все непросто. Поэтому я сейчас, когда вижу очередных замечательных артистов Наталью Стульчикову или Петю Пальчикова с мегадорогими по 100 000 долларов клипами, я искренне улыбаюсь. И думаю – вот бы этим Пальчиковым и Цветочкиным пережить хотя б 50 % того, что у нас было. Тогда бы они могли честно стать звездами. Никому не платя и вкалывая до посинения.

Но продюсер все-таки молодец тоже. За вас до него никто не брался.

Ну да, когда мы только начинали, мы показывали материал многим. В частности я приходил к [Леониду] Величковскому с [Вадимом] Фишманом, которые занимались «Стрелками» в тот момент. Они сказали: «Чувак, это полное говно, с такими песнями ничего у тебя не получится – но, если хочешь, можешь поработать у нас на студии аранжировщиком». Через два года я с ними встретился, и они признались, что изгрызли все локти, колени и пятки, кричали мне: «Серый, это же ты к нам приходил!» И я рад, что так вышло – потому что, если б вначале не было так трудно, не было б всего остального.

Вас самих этот успех изменил?

Да честно говоря, мы хоть до этого, хоть – после были совсем простые. Тогда все вызывало восторг – ехать автобусом, спать в домике егеря. Это сейчас меня в домик егеря привези, я скажу: «Алло, у вас отелей, что ли, в городе нормальных нету?» А тогда все еще проще было. Не было – как у нынешних артистов – свиты, не было постоянных клубных тусовок. Мы просто честно работали: в день по два – три концерта, перелет, переезд. Когда нам было пафосничать? Перед кем? Поэтому мы стояли особняком и ни с кем из артистов особо не дружили. Не сближались ни с кем ради чего-то. Мол, я выступлю у тебя на презентации – а ты у меня. Так и ходят друг к другу. Да и когда нам было дружить, если 35 дней в месяц мы были на гастролях.

У вас была какая-то четкая схема по написанию песен?

Были три составляющие, которые повлияли на песни и, как следствие, принесли нам популярность. Первая – тот факт, что мы нашли самый честный подход к зрителю: ничего не выдумывали, а пели о том, что реально в мире существует. «Чужие губы тебя ласкают» – ей 16 лет, а она уже с мужиком, бывает такое? Бывает! «18 мне уже» – мама, мне 18 лет, хочу жить отдельно, бывает? Бывает! «Крошка моя, я по тебе скучаю» – ушел в армейку, бывает? Бывает! «Пусть говорят, что ты некрасива» – ой, я некрасивая, я в прыщах, бывает? Бывает! Мы ничего не выдумывали. Мы никогда не писали абстрактных песен типа «листик-листик, январь-январь, вьюга-вьюга». Куча детей без родителей – мы пишем песню «Ты назови его как меня». Да, мы конъюнктурщики. Но мегапрофессиональные конъюнктурщики.

Что касается процесса придумывания – у нас было так. Леша Потехин всегда был антирадаром. Я приходил к нему и говорил: «Лех, смотри, как тебе строчка и мотив?» – и пел: «Крошка моя…» Он говорил: «Ужас, что за дурацкая мелодия!» Я думал: «О, значит, хорошие сапоги, надо брать». «18 мне уже» я написал в тамбуре, выйдя в поезде покурить. Стоял и думал: «“Везде – уже” – сомнительная рифма, но в принципе ничего; зато какая зацепка пикантная!» Вернулся в купе и говорю: «Лех, как тебе – “целуй меня везде, 18 мне уже”?» Он говорит: «Кошмар! Пошлость!» «Ну, значит, будет хит», – подумал я. Так и вышло.

Это была первая составляющая.

Да. Второе: мы никогда не были вычурными. Выходили на сцену в джинсах и майке. И зрители говорили – о, у меня такие же джинсы! Причем китайские и с рынка. Мы одевались на тех же рынках, что и зрители. У нас ничего никогда не шилось специально, на заказ. Многие всерьез говорили между собой: Жуков у меня живет, в Мытищах. Да не, у меня, в Орехово-Борисово, я сам его в гастрономе видел. То есть мы были такими же, как все. За это нас любили. И мы были очень доступны. После каждого концерта мы в обязательном порядке по полтора часа раздавали автографы. А это же нужно не просто расписаться – нужно со всеми поговорить, сфотографироваться. Это ужасно, поверьте. Но в этом наша простота нам помогла. Плюс нормальное воспитание, хорошие родители, семьи. Мы с детства были приучены к уважению и любви к людям.

Ну и последнее – мы были героями своего времени. Сейчас бы «Крошка моя» и «18 мне уже» не были никому нужны.

Но вас же ругали страшно при этом.

Ну да – но мы всегда были колхозной группой, и я этого никогда не стеснялся. Нас громили критики в пух и прах – но при этом мы были единственной группой, которую на «Русском радио» было позволено ставить два раза в час (так много было заявок на наши песни). У нас даже с «Иванушками» была негласная борьба: их заказывали в час, к примеру, 120 раз, а нас – 190. Ну да, а так про нас все вокруг кричали: «Ужас! пошлость!» При этом мало кто понимал, что мы не обижаемся в уголке, а честно признаем – да, ребята, мы делаем музыку для ног. Мы – танцевальная группа, и под нас танцует вся страна, а какие там слова – это вообще дело десятое. Мы рвем все стадионы – значит, все ок. Сможете повторить такое – тогда мы с вами поговорим. Прошло 15 лет, а нам до сих пор это говорят – но уже немного в другом, восхищенном ключе. Мол, парни, ну надо же: из-за вас 15 лет все с ума сходят, несмотря на то что вы такие колхозники.

Кажется, по тем временам вы скучаете.

Могу честно сказать: тогда было лучше. Это уникальное время было. Это как после Олимпиады-80 мы узнали, что на свете бывают черные люди, джинсы и жвачка, так и в 1990-е весь этот ширпотреб хлынул к нам, и мы с восторгом поняли, что бывают кроссовки – пусть «Абибас», но кроссовки, – китайские пуховики, спирт «Рояль» и [миндальный ликер] «Амаретто». Людей тогда могло завести совсем ничтожное, казалось, бы событие. Например, появление беззубого парня с песней про холодную луну. Сейчас бы [Шура] потонул в море еще больших фриков – а тогда он был один; и мы были одни, и «Иванушки» были одни. И на этой волне мы появились и изобрели свой собственный стиль – мегапопсовая танцевалка с ужаснейшими текстами. И когда включалось вот это вот «тум-тум-тум, двигай-двигай телом, ля-ля-ля» – это было как ураган! Люди поняли, что можно ходить на дискотеки, танцевать под это, отрываться. И были счастливы.

В 1990-е мы собирали по 40 000 на стадионе в Пензе, в Самаре – да где угодно. Ни один [участник «Фабрики звезд»], ни одна самая популярная группа последней пятилетки и 10 000 одна сейчас не соберет. Не потому что они плохие. Другие времена. Раньше на концерт шли целым классом, целым училищем. Такого никогда больше не будет.

Мы живем в избалованное время. Сегодня у нас Мадонна, завтра Леди Гага, а вот в том клубе выступает [диджей Пол] Окенфолд. А раньше приезд группы «Отпетые мошенники» или «Блестящие» в любой город приравнивался к межгалактическому событию – и все, от детей до стариков, на него шли. Тогда чтобы раскрутить песню на всю страну, достаточно было включить кассету в ларьке на ВДНХ. Мы именно так раскручивали первые песни. Прохожие слышали, спрашивали: «А кто это?» Песня начинала играть во втором ларьке, в третьем; за день можно было продать несколько тысяч копий. Конечно, это были пираты – но дистрибуция была куда как проще. То же самое с клипами. Канал сам платил музыкантам бешеные тыщи за возможность премьеры клипа на своем канале. Это сейчас мы унижаемся и ходим, а нам говорят – неформат, принесите денег. Это безумное унижение для артистов старой гвардии. Именно поэтому многие давно ничего не выпускают – это ниже их достоинства: ходить по радиостанциям и каналам и просить.

И люди тоже поменялись?

Таких фанатов, как тогда, больше нет и никогда уже не будет. Нет группиз, путешествующих за тобой по всей стране; нет клочков бумаги с признаниями и каплями слез; нет, простите, резаных вен, нет поступков. Мы огрубели, мы стали заложниками псевдокапитализма, мы перестали искренне что-то любить. Модно – это да, это критерий. Группа модная – мы ее слушаем, клуб модный – мы туда идем. Прогресс убил душу. И я невероятно счастлив, что моя душа как раз в том времени поварилась. Конечно, были грустные моменты – 200 раненых на концерте. Как так?! Конечно, ты этого не хочешь! Но люди не могут совладать с эмоциями: выдавливают стекла во дворце спорта, переворачивают автобус, выламывают ворота.