Александр Горбачев – Не надо стесняться. История постсоветской поп-музыки в 169 песнях. 1991–2021 (страница 61)

Дмитрий Маликов

певец, композитор

Одна из главных черт вашего творчества – отсутствие агрессии. Откуда у вас это?

Тут не то чтобы агрессивность. В любой стране есть определенная музыкальная поляна, и на ней растут различные цветочки, грибочки… Я просто одна из составляющих этой мозаики. Потому что есть люди, которые тянутся к мягкости, романтике, отсутствию агрессии, отсутствию пошлости. Я не ставлю выше никого – просто у меня свои краски. Они не то чтобы глобально востребованы, но они дают возможность существовать, творить и иметь собственную аудиторию.

Конечно, когда я начинал, этой аудиторией были сотни тысяч людей, молодое поколение. Сейчас в каждом слое находятся отдельные люди. Несколько дней назад я приехал из Архангельска: на концерт пришли семьями, парами, кто-то – за ностальгией, кто-то – за моей инструментальной музыкой, кто-то – за новыми песнями. И спасибо им большое, что приходят.

Еще дело в воспитании: у меня отец очень добрый, никого никогда не обидит. Конечно, я не безгрешен, и были моменты, когда я обижал людей, – заслуженно или нет. Но с годами становишься сентиментальным человеком, более милосердным. Ты видишь, как людям тяжело, – не только тем, у кого не хватает чего-то материального, вообще людям. Жизнь – штука непростая. Помогая кому-то, ты понимаешь, что и тебе помогут. Бог даст.

Буквально накануне нашего разговора мы встречались с [лидером группы «Ночные снайперы»] Дианой Арбениной – у нас будет совместное выступление на моем концерте, – и мы как раз говорили о том, что вокруг все очень пластмассовое, ненастоящее. Она в своем жанре пытается через это переступить. Я через инструментальную музыку пытаюсь говорить о серьезных вещах. В поп-музыке говорить о них не получается. Жанр такой.

Почему не получается?

О совсем серьезных вещах там говорить трудно, – о вере, например. Поп-музыка все-таки более развлекательная, там все сводится к лирическим отношениям. При этом воздействие, которое она производит на людей, огромно. У меня были моменты, когда я разочаровывался в поп-музыке, занимался классикой. Но теперь я понимаю, что этого нельзя делать. Раз Господь дал возможность говорить с большими массами людей, надо этим пользоваться. Если от тебя эти люди чего-то ждут, ты не должен их разочаровывать. Ты должен работать на них.

Вы же начинали гастролировать еще школьником – когда ездили с родителями в тур с «Самоцветами». Вы посмеивались тогда про себя – типа «Дальше действовать будем мы»?

Я тогда вообще не думал, что буду сочинять и петь песни: я хотел стать пианистом. Просто вынесло меня на волне того, что всем очень хотелось молодежной музыки. Вот и сложилось так, что, с одной стороны, были протестные «ДДТ» и «Кино», а с другой – тин-идолы «Ласковый май», Дима Маликов и Женя Белоусов. А эра «Самоцветов» и вообще всей официальной эстрады закончилась. И когда я начал активно работать, я уже сам помогал родителям, в том числе финансово.

Я в 1988 году поехал на первые самостоятельные гастроли в Евпаторию, имея три песни в запасе. Когда я вернулся, у меня было 1600 рублей. Я не знал, куда их девать! Купил инструмент. Я вдруг в 19 лет стал очень популярным. Это судьба, удача и какие-то способности мои: анализировать это все было некогда. Надо было учиться на дневном отделении в консерватории, надо было работать. Я в четверг занимался с профессором, а в пятницу у меня было два концерта в Челябинске, потом в субботу – три и в воскресенье – еще три. И в таком графике я жил несколько лет.

Вы уже тогда были миллионером?

Да, но рублевым. От того благосостояния ничего не осталось. Если бы разумно тогда поступить – например, купить квартир двадцать, – можно было бы эти деньги все потом капитализировать.

Бари Алибасов сказал, что он придумал «На-На» с оглядкой на то, сколько вы в то время получали.

Да, и Сташевский у Юры Айзеншписа появился тоже в некотором роде как альтернатива мне. Я удержался только благодаря песням вроде «Нет, ты не для меня», которые позволили мне встроиться в прослойку гламурной, что ли, попсы. Я не знаю, как это назвать.

Русская музыка того периода так или иначе ориентировалась на зарубежные образцы. Какой был у вас?

Я много об этом говорю. У меня был кумир Ник Кершоу. Его гармоническая фактура, структура его мелодий мне нравилась. Были еще, чуть подальше от него, Говард Джонс, Томас Долби, Kajagoogoo, Пол Янг – эта плеяда музыкантов середины и конца 1980-х. Вот они оказали на меня большое влияние.

Как вы эту музыку для себя доставали? Вам привозили пластинки?

Я уж не помню. Кажется, это были компакт-диски. Были какие-то сборники. Кассеты еще были, с ними проблем не было. Потом уже мне стали присылать грампластинки – но на прослушивание винила не было ни времени, ни желания. Это сейчас хочется взять виниловую пластинку. Я надеюсь, мне на день рождения подарят проигрыватель. Есть старый, заброшенный – но хочется новую саунд-систему.

У вас, мне кажется, в отличие от коллег, песни ближе к какой-то русской фолк-традиции: все эти «Сторона родная», «Звезда моя далекая»…

Это на генетическом уровне. Просто я люблю этническую музыку. Русский фолк сейчас размывается и умирает. Потому что деревенских бабушек, которые хранили устную традицию, почти не осталось – а современная поп-культура от этого всего очень отнекивается. Я, например, помогаю фестивалю «Этносфера», где современные музыканты – [Сергей] Старостин, [Александр] Клевицкий – играют джаз, популярную музыку, рок с большой инъекцией русской этники. Есть замечательные коллективы, например «Веретенце». Я до сих пор остаюсь большим поклонником группы Deep Forest – интересно, где они сейчас?..

Песня «Душа», которую вы для Натальи Ветлицкой написали, – одна из самых грандиозных вещей, прозвучавших в 1990-е. Как вы ее придумали?

Это было 1 января, у нее дома. Такой был для нее подарок. От души. Есть изъяны в записи, как и во всех фонограммах тех лет. Но мелодия и какой-то свет остались. Но она, кстати, менее получилась хитовой, чем «Посмотри в глаза». Неплохо было бы эту песню вернуть в каком-нибудь интересном прочтении. Может быть, какой-то западной певице ее предложить – вроде Софи Эллис-Бекстор. Было бы круто.

В 1996 году вы записали инструментальный «Страх полета», довольно радикальная история на фоне ваших хитов. Как вам вообще удалось протолкнуть его на рынок?

Его было сложно протолкнуть не на рынок, а в народ. Я тогда сотрудничал с компанией Rec Records. У меня было записано два альбома подряд. Я сказал: «У меня есть классный песенный альбом “Сто ночей” и инструментальный. Можете выпустить?» Они: «Конечно, можем». Кажется, Саша Шульгин помогал мне с этим вопросом. Он оценил мой труд. Были даже деньги на клип, на промо. Некоторые люди покупали, не зная, что там будет. Кто-то разочаровывался, но в основном нет. Те, кто слушает поп-музыку, были довольны. Хотя качество было плохое. Мы все это писали после пожара – у нас вся студия сгорела. Но не хотелось откладывать, и выпустили как есть.

Играть классику меня тогда не тянуло, зато возникло желание писать такую музыку, потому что настолько давила вся эта поп-история…

А вы не чувствовали разве, что вы все вместе – с Ветлицкой, с «Мальчишником», с кем угодно – делаете современную русскую культуру?

Да я не считаю, что мы делали какую-то культуру. Мы внесли определенный вклад в поп-музыку. Вот и все. Моя роль в искусстве пока очень относительна.

Вас задевало тогда, что рок-музыканты считались певцами свободы, а поп-музыканты – комнатными лирическими героями?

Как показала жизнь, это совсем не так. Все рок-музыканты оказались очень несвободными, примкнувшими к каким-то своим лагерям. Только Шевчук последователен в своих мыслях.

Вам сейчас приходится конкурировать с молодыми артистами. В этой компании вы как себя чувствуете?

В современной популярной музыке ты хорош настолько, насколько хорош твой последний хит. Либо ты отправляешься на полочку ретроисполнителей. В конце 2000-х у меня перестали получаться песни, и я подумал, что моя песенка в поп-музыке уже спета. Я переключился на просветительские проекты, на инструментальные концерты.

И тогда придумали проект «Pianomania».

Это все шло от моего классического образования. Мне в какой-то момент захотелось вернуться к нему. Были мелодии, которые не становились песнями. И мне всегда хотелось играть на рояле, сочинять музыку… Я не выдающийся вокалист. Мой способ самовыражения – это музыка, неважно – со словами или инструментальная.

У нас в стране ниша инструментальной музыки достаточно узкая, и совсем уходить в нее для меня нецелесообразно. Я являюсь таким мостиком – связующим звеном между эстрадой и классикой, просвещением. Достаточно простая, очень романтичная, эмоциональная фортепианная музыка. Я не ухожу в какие-то дебри, потому что тогда все вообще сведется к крайне узкому кругу. А я все-таки привык к широкому успеху. «Pianomaniа» – это отдельная большая широкая вена, по которой течет моя композиторская кровь.

В 2010-е у вас случился новый всплеск популярности – твиты, Хованский, песня «Император твиттера» и так далее. Но хайп в какой-то момент закончился. Чувствуете ли вы какую-то несправедливость жизни по отношению к вам после этого всего?