Александр Горбачев – Не надо стесняться. История постсоветской поп-музыки в 169 песнях. 1991–2021 (страница 46)
В то время был в моде легкий транс, рейвы молодежные. Я вообще в этом не разбирался. Поэтому стал ходить в клуб «Титаник»: стоял в углу под колонкой, потрясывал головой, пытался врубиться. И увидел, что главное – не вокал, а антураж, приятная энергетика и простые, но запоминающиеся сэмплы. А главное – выглядеть все это должно призывно и симпатично. В том же «Титанике» я впоследствии встретил Жанну Фриске, но первой в нашей тусовке появилась Оля Орлова: бойфренд ее был нашим другом. Она очень музыкальный человек. У нее интересный тембр. И она вся была в рейв-движении: разноцветные волосы, короткие блестящие юбки, рюкзачки. Мне показалось, что это будет интересно – в противовес какой-нибудь Апиной и всей этой советско-эстрадной попсе.
«Там, только там» написана как раз под влиянием рейв-движения. Малиновые очки и все такое. Я авторам текста приблизительно объяснил, что нужно: девичьи мечты, немножко нереально-потусторонние. Алиса в Стране чудес, будем так говорить. Оля практически одна пела за весь коллектив. Первый альбом целиком записали в кладовке в двухкомнатной квартире. Завешивали все куртками и пальто, чтобы была нормальная звукоизоляция, а оборудование стояло в спальне. Бабушка снизу приходила и жаловалась: «Выключите ваш компрессор – вы что, здесь деньги печатаете?» И я думал: «Пожалуй, да, именно что печатаем».
У любого артиста, который начинает с чего-то интересного и своеобразного, наступает момент, когда он должен становиться более классическим – иначе можно съесть самого себя в своей одежде. То есть можно прыгать под рейв до 40–50 лет и быть смешным и счастливым, но я решил иначе. Когда мы стали петь более классические песни, стали более сексуальными – мы стали более доступными, более эстрадными. Начали уже работать по законам жанра.
Ольга Орлова
вокалистка (1995–2000)
Я действительно была самой первой в «Блестящих» и отчасти участвовала в наборе состава. Но каких-то историй с тех пор не вспоминается – все-таки прошло больше 15 лет, а явных казусов никаких, слава богу, не было. Разумеется, «Блестящие» были тогда очень яркой новинкой. На тот момент наша эстрада была, скажем так, возрастной – и когда три 16-летние девочки вышли в коротких юбках и с наклеенными ресницами и начали петь легкие песни, которые не грузили никаким драматизмом, это сработало. Другой вопрос, что самыми сильными хитами я считаю все-таки «Где же ты, где» и «Чао, бамбино!». Да, «Там, только там» была одной из первых – но с этими мы проехали по гастролям о-го-го как, а это все-таки показатель. А что касается того, что было дальше… Я бы не хотела это обсуждать. Для меня «Блестящие» – это «Блестящие», в которых пела я.
Жанна Фриске[52]
вокалистка (1996–2003)
Вы сейчас про «Блестящих» что в первую очередь вспоминаете?
Это большая часть моей жизни – и она такая светлая, добрая. Вот если сейчас мне дать такие перелеты, такие переезды, такие гастроли – не думаю, что могла бы это все выдержать. А тогда за копейки, порой бесплатно, пять часов езды из Нефтеюганска в Нижневартовск по снежной целине – в «пазике», где ни сесть, ни лечь нормально. Не есть, не пить, не высыпаться – сутками, неделями, месяцами. Проехать всю Сибирь, всю тайгу, через Эвенкию и Чукотку на Дальний Восток, останавливаясь во всех маломальских ДК. 53 концерта в месяц! И все это было страшно интересно: мы же были совсем молодые девчухи. Я самая старшая – 22 года, Поле Иодис едва 17 лет исполнилось.
Школьницы, в общем.
В общем-то – дети! Мы с Полей еще самые высокие, а остальные девочки совсем маленькие, крошки. Костюмы были синтетические, ты их после концерта в комок – и в чемодан. Пока доедешь из одного сибирского города в следующий, все эти наряды в багажнике замерзнут, и ты свой мокрый, заледеневший костюм должна на себя надеть и опять выйти на сцену. Мы не видели Москвы, мы не слышали родных, забыли, что такое пойти в парикмахерскую, но мы не уставали и, главное, научились выживать. Как, например, тогда выглядели концерты на Чукотке: сцена стоит посреди снежной равнины, а зрители вместо цветов кидают тебе закрученную в полиэтилен колбасу. Потому что цветов, пока Абрамович там не навел порядок, на Чукотке, ясное дело, не было. Да что цветы – ты иной раз минеральной воды не мог попить, потому что она не продается в этом городе. В буфете нет ничего – кроме Yupi, березового сока и соленых огурцов. И вот ты растираешься хорошенечко водкой – потому что нужно работать на морозе, а на тебе, образно говоря, только майка, шортики да кеды. Но без этой школы я бы вряд ли научилась общаться с публикой. Мы и записки из зала зачитывали, и какие-то сценки разыгрывали, и по 10 бисов, и по 25 ремиксов, и «А сейчас мы вам споем русскую народную песню». Перед кем мы только ни работали! Бывало, что вместо сцены стоял грузовик, как на войне. Один борт откидывается, нас туда поставили, магнитофон включили – танцуй, выступай.
При этом со стороны казалось, что вы должны порхать на каких-то приемах у миллиардеров – скажем, у Сулеймана Керимова.
Нет! Тогда это все еще не началось. Хотя у нас был исполнительный продюсер, Андрей Шлыков. Он мог продать воздух. Мы снимали какой-то клип, время – пять утра, он говорит: «Девочки, у нас концерт». Мы уже никакущие. Какой концерт в пять утра ты придумал, дорогой? Оказывается, пришел человек – не буду имени называть – то ли к режиссеру, то ли к оператору. И наш продюсер умудрился продать ему концерт. А у этого человека был свой закрытый клуб для определенного круга людей. Не бордель, а именно закрытый клуб. Мы выходим на сцену, он один сидит в кресле – и мы перед ним одним отрабатываем полноценный концерт. Я думаю, ему не совсем понравилось наше выступление – молоденькие девчонки не оправдали его ожиданий. Так понемногу стали появляться закрытые вечеринки. Казахстан очень любил нас. Мы туда летали по три раза в неделю. Причем в следующем составе: мы вчетвером и наш директор, он же звукорежиссер. И больше никого.
Кто вообще отвечал за переговоры с трудными заказчиками?
Директор, конечно. Мы научились очень красиво улыбаться и молчать. Потому что понимали, что капризничать – себе дороже. Были времена, когда устроителями концертов были бритоголовые серьезные пацаны. Но с ними было договариваться как-то проще, чем с организаторами, которые просто пытались собрать кассу, продав концерт за три месяца вперед. Нам говорили: «Выходи на сцену при полном зале». А мы отвечали: «Мы без гонорара не можем, нам московский продюсер не разрешает». А они тогда: «Не понимаем такого слова, вы на нашей территории и должны наши законы исполнять». И уже вязались какие-то полотенца, баррикадировались гримерки, и мы уже были готовы бежать через окно второго этажа. И было такое, что, девочки, либо вы выходите, либо у вас будут большие проблемы. Ну и ты понимаешь, что не хочешь иметь отрезанный палец – в лучшем случае. И выходишь на сцену – потому что, да, такие были правила, такие были законы суровые. Зато ты сейчас прекрасно понимаешь, что ты можешь договориться абсолютно с любым человеком. Для воров в законе, кстати, выступали. Мы смотрим – а лица-то тревожные. И ни одной женщины в зале. Потом уже сказали, что это был один очень серьезный человек, который решил с товарищами культурно провести вечер. А бывало и так: выходишь на сцену в военной части – и весь зал встает. Что ты там поешь – без разницы, уже такой тестостерон витает в воздухе.
А у вас когда нечто вроде профсоюза в «Блестящих» появилось – или хотя бы райдер?
Само понятие «райдер» появилось намного позднее. А без него – вот тебе [автобус] «икарус», живи в общаге, где туалет – на первом, а общий душ – на третьем, а ты живешь на втором. Это, наверное, нужно увидеть своими глазами. Я почему-то хорошо запомнила поездки по шахтерским городам. Где в шахтах уже ничего не добывают, а люди там остались. Они живут впроголодь, им не до шоу, они приходят с такими измученными лицами. Это страшно, больно. Или когда нас отправили к ребятам во время очередной Чеченской в Бурденко. Послали по палатам – не петь, общаться. А ребята лежат без рук, без ног, им не в кайф было на нас смотреть. Это как благотворительность такая, но никакая это была не благотворительность. Лежат парни лет двадцати, без рук, без ног. И тут заявляются молодые здоровые девчонки: «Здравствуйте, вот мы к вам пришли!» Что еще можно было сказать? Мы рыдали как белуги. Очень быстро лечится звездная болезнь, все короны сразу сбиваются.
Я про смену имиджа хотела спросить. Ведь первые «Блестящие» – это такая абсолютно хипстерская группа девушек, которые витают в волшебных мирах, а потом вы стали излучать такую напористую сексуальность.
Я могу на себя взять ответственность за все эти огромные ботинки и блестящие штанишки, в которых мы сначала выступали. Мы в таком виде объездили практически все стадионы и ночные клубы страны. Андрей потом переключился на «Амегу». И вот мы потихонечку стали приунывать и потухать. Девочки из подростков превратились в молодых женщин, и поэтому, естественно, натягивать на них легинсы и огромные платформы было бы нелепо. Нужно было этот продукт несколько переупаковать. Именно тогда я поехала в Штаты и привезла нам наряды такие, что эх! Просто караул. Я сейчас смотрю: боже мой, мы выступали перед Путиным в прозрачных платьях, почти топлес.