Александр Гор – Синяя птичка в зазеркалье (страница 4)

Макс снова замолчал, потом поднял свёрток и протянул его Даниелю.

– Я знаю, что там, – сказал он, глядя прямо в глаза другу. – Но не могу рассказать. Ты должен сам это увидеть. Открой его дома.

Даниель почувствовал, как его охватывает тревога.

– Ты уверен, что это безопасно? – спросил он, но всё равно взял свёрток.

– Нет, – честно ответил Макс. – Но если ты хочешь знать правду, другого пути нет. Ты поймёшь всё, когда посмотришь.

Даниель молча кивнул, засунул свёрток за пояс и прикрыл полой куртки.

– Спасибо за доверие, – наконец сказал он, чувствуя тяжесть в голосе.

Макс ничего не ответил, лишь кивнул и снова оглянулся на дверь.

Даниель вышел в ночную тьму. Его шаги гулко раздавались по пустой улице, а в голове шумели мысли. Свёрток, спрятанный за поясом, казался непосильной ношей, но он чувствовал, что должен сделать следующий шаг.

Глава 6

Вернувшись домой, Даниель ощутил тяжесть свёртка за поясом, словно тот был не просто набором старых бумаг, а чем-то гораздо большим. Комната встретила его своей привычной серостью. Даниель плотно закрыл шторы, чтобы не впускать свет уличных голограмм, и зажёг тусклую настольную лампу.

Он положил свёрток на стол. Некоторое время он просто сидел, разглядывая его, не решаясь открыть. В голове мелькали слова Макса, его серьёзный взгляд и шёпот, полный тревоги.

Наконец, собравшись с духом, Даниель медленно начал разворачивать первый слой бумаги. Его руки слегка дрожали, а дыхание стало тяжёлым. Под первым слоем он увидел открытку.

Это была старая открытка, пожелтевшая от времени, но хорошо сохранившаяся. На ней была изображена гора с заснеженной вершиной, под которой простирался зелёный луг. Луг был усыпан цветами, а в центре рос величественный красный клён с раскидистыми ветвями. Лунный свет освещал пейзаж, создавая впечатление нереальной красоты. Картина словно оживала, ветви клёна колыхались на ветру, а листья, казалось, падали, как красный снег.

Даниель ощутил, как по его спине пробежал холод. Это была та самая гора, которую он видел в своём сне.

– Как… как это возможно? – прошептал он, чувствуя, как его руки начинают дрожать сильнее.

Даниель перевернул открытку, и его дыхание перехватило. На обратной стороне был нарисован детский рисунок цветными карандашами. Это была маленькая синяя птичка – точь-в-точь как в его сне. Крылья птички были распахнуты, а вокруг неё были нарисованы колокольчики, будто звенящие в воздухе.

Он уставился на рисунок, чувствуя, как реальность начинает терять очертания. Голова закружилась, мысли смешались.

– Это не может быть случайностью, – подумал он, глядя на птичку.

Даниель положил открытку обратно на свёрток. Его охватила паника. Он уже не мог заставить себя разворачивать свёрток дальше. Не сейчас.

Он завернул открытку в бумагу, стараясь сделать это так, чтобы всё выглядело нетронутым. Затем встал, подошёл к вентиляционному каналу, отвинтил решётку и спрятал свёрток внутри. Задвинув решётку обратно, он вытер руки о штаны.

Его мысли не давали покоя. Даниель сел на кровать и закрыл лицо руками. Он понял, почему Макс решил отдать ему свёрток. Это было не просто доверие, это было что-то большее, что-то связанное с ним самим.

Ему предстояло разобраться, что всё это значит, но страх и смятение были слишком сильны, чтобы сделать это прямо сейчас.

Глава 7

Последующие рабочие дни превратились для Даниеля в однообразный поток серости. Проснуться, выпить кислый кофе, пройти через серую толпу в метро, прибыть на фабрику и снова сидеть над чертежами. Мысли о свёртке не отпускали его, вытесняя всё остальное. Он стал молчаливым и рассеянным, погружённым в свои раздумья. Даже Алекс заметил это, но шутки друга лишь слегка оживляли Даниеля.

Единственным светлым моментом была Катрин. Её редкое появление на фабрике превращалось для Даниеля в лучик света. Её улыбка, лёгкая походка и жизнерадостный голос заставляли его забыть о свёртке, о серости жизни, о страхах и сомнениях. Катрин, казалось, замечала его состояние и иногда проявляла беспокойство, задавая вопросы.

– Ты в порядке, Даниель? Ты какой-то совсем задумчивый в последнее время, – спросила она однажды, слегка наклонив голову, так что свет ламп за её спиной очерчивал её лицо мягким сиянием.

Он отвечал что-то уклончивое, не в силах открыться.

Но Катрин скрывала свою собственную боль. После окончания очередного рабочего дня она села в вагон метро и направилась домой. Её маршрут лежал в более благополучный район города. Здесь дома были выше, их стены были окрашены в чуть более светлые оттенки, а на голограммах, сменяющих друг друга, мелькали образы счастливых партийных граждан.

Поднимаясь по лестнице в подъезде, Катрин начала понемногу терять ту жизнерадостность, которая освещала её лицо на фабрике. Каждая ступенька будто стирала её улыбку, и к тому времени, как она подошла к двери, на лице осталась лишь грусть.

Катрин открыла дверь в просторную четырёхкомнатную квартиру, обставленную по последнему слову партийной моды. В гостиной стоял кожаный диван тёмного бордового цвета, напротив него – массивный стеклянный стол с металлическими ножками. В углу стоял барный шкаф, наполненный бутылками дорогого алкоголя. Окна квартиры украшали тяжёлые красные шторы, скрывающие вид на город.

В квартире пахло табачным дымом, который витал в воздухе, смешиваясь с едва уловимым запахом виски.

Её муж, Виктор, встретил её, сидя в своём любимом кожаном кресле, с рюмкой виски в руке. Он был мужчиной, на вид трицати пяти лет с крупной фигурой, высоким лбом и цепким взглядом. Его голос был тяжёлым, пропитанным партийными лозунгами и разговорами о врагах коммунизма.

– Как прошёл день? – спросил он, не оборачиваясь, пока переключал канал на экране.

– Хорошо, Виктор, – коротко ответила она, проходя в спальню.

Катрин знала, что Виктор выбрал её в жёны, когда ей было всего семнадцать, по согласованию с партией. Её молодость и красота считались частью «генетической селекции» для будущего поколения идеальных граждан коммунизма. Они были женаты три года, но она никогда не чувствовала ни любви, ни привязанности к нему.

Виктор настоял на том, чтобы она работала на фабрике проверяющим, утверждая, что это «почётный долг». Однако, каждый раз, когда он говорил о партийных победах и своих заслугах, Катрин молча делала вид, что слушает. Её мысли витали где-то далеко, она чувствовала к нему лишь холодное безразличие.

После ужина Катрин машинально вымыла посуду, убрала со стола и разложила вещи по местам. Её движения были отточенными, как у машины, но внутри она чувствовала только пустоту. Это была совсем другая Катрин – противоположность той жизнерадостной девушки, которая на фабрике улыбалась Даниелю.

Её сердце, казалось, угасло, оставив лишь оболочку, которая выполняла привычные обязанности. Она зашла в ванную, посмотрела на своё отражение в зеркале и не узнала саму себя.

В её зелёных глазах больше не было огоньков жизни, лишь тоска и подавленность.

Единственным утешением для Катрин была работа, где, хотя бы на несколько часов, она могла почувствовать себя другой. Там она улыбалась, шутила и смотрела на мир не таким мрачным. Но здесь, в этой большой квартире, её жизнь казалась чужой и бесконечно далёкой от той, о которой она могла когда-то мечтать.

Виктор, допив свой коньяк и досмотрев партийные новости о победах на фронте и трудовых достижениях, тяжело поднялся с кресла. На его лице застыла самодовольная ухмылка, а в движениях ощущалась усталость человека, который считал себя вершителем судеб. Накинув бархатный халат, он пошёл в кухню, где Катрин молча мыла посуду.

Её лицо было отрешённым, движения рук механическими. Она старалась не замечать запах табака и алкоголя, который наполнял пространство, когда Виктор подошёл ближе. Его грубые, влажные губы жадно впились в её шею, оставляя влажные следы. Катрин сжала зубы, стараясь не показать своё отвращение, но её глаза наполнились слезами. Она быстро отвела взгляд, чтобы он не заметил её боли.

– Ты у меня такая красивая, Катрин, – прохрипел он, тяжело дыша.

Она молчала. Все её внутренние силы уходили на то, чтобы сохранять спокойствие. Глубоко внутри она ощущала, как что-то трещит и ломается, как её душа превращается в пустую, выжженную пустошь.

Когда Виктор потянул её за руку в спальню, Катрин покорно пошла за ним. Она знала, что сопротивление бесполезно. Виктор был одним из важных лидеров партии, человеком, наделённым властью и привилегиями. Его решения не обсуждались, а её жизнь принадлежала ему так же, как и этой квартире, его креслу и стакану виски на тумбочке.

В спальне, Виктор скинул халат и рухнул на кровать. Его крупное, потное тело с трудом находило место на простынях. Он был груб и неуклюж, как жирная свинья, навалившаяся на свою добычу. От него пахло потом, сигаретами и дешевым виски.

Катрин закрыла глаза. Её сознание пыталось убежать, спрятаться от реальности. Вместо грубого и тяжелого Виктора она представляла перед собой Даниеля. Её разум рисовал его голубые глаза, которые так искренне смотрели на неё, когда он сдерживал свои эмоции. Она представляла его улыбку, его румянец, который появлялся, когда он смущался. Её воображение будто укрывало её невидимой, но тёплой защитой, отгораживая от мерзости происходящего.