Александр Гоноровский – Собачий лес (страница 14)

– Шею она сломала, – сказала молодуха с двумя трехлитровыми банками в авоськах.

– В лесу в овраг упала или еще чего. – Длинная извилистая, как знак вопроса, тетка подставила бидон под белую струю.

Сашка Романишко сидел по-турецки в тени пожухлой от жары сирени, которая вместо забора окружала запущенный прабабкин сад. На его ногах криво стояла ополовиненная банка с вишневым вареньем. Сашка не торопясь окунал в банку большую ложку и облизывал ее, сонно полузакрыв глаза.

– Вкусное сегодня молоко? – спросил.

– Не знаю. – Я устроился рядом. – Наша очередь, наверное, к вечеру подойдет.

– На, – Сашка протянул банку мне. – А вечером запьешь. Вишня с молоком здорово.

Полбанки варенья в подарок было очень даже дофига.

– У нас их целый погреб, – пояснил свою доброту Сашка. – Роза как вишню видит, сразу варенье делает.

В детстве каждый мечтал о горе шоколада или конфет. Сашка отмечтался. Даже в ноздрях у него вместо соплей блестел сахар.

В банке колупались две полудохлые осы. Их желто-черные тельца прочно вросли в бордовую жижу, и лишь одно крыло на двоих беспомощно трепыхалось в воздухе.

– Подожди, пока сдохнут, – усмехнулся Сашка.

Вишня была жесткая и такая вкусная, что мешала думать и говорить.

Хлопнула дверь обклеенного клеенкой нужника. От него к дому по одичавшим грядкам, опираясь на две палки, бодро заковыляла прабабка Роза.

– Во чешет, – сказал Сашка. – Эй, Роза! – крикнул. – А мы тут твое варенье жрем!

Прабабка не остановилась, не повернулась.

– Не бои́сь, – сказал Сашка, преодолевая сладкую расслабуху. – Я уже три недели тут, а она до сих пор думает, что одна.

– Как же она тебя кормит? – спросил я.

– Это я ее кормлю, – сказал Сашка. – Около комнаты кастрюльку с гречкой поставлю, ногой в дверь дынь! Она выскочит, о кастрюльку навернется и ест.

Сашка вздохнул и лег. Земля под ним была протерта до лысины.

– А про Ленку тебе ничего не скажу, – добавил.

– А я тебя спрашивал?

– Вчера одна новая девчонка из нашего двора приходила и сказала, что ты будешь спрашивать. Она Ленку пойдет искать, а тебя не возьмет.

– И ты ей рассказал?

Сашка кивнул:

– И честное октябрятское дал, что фиг тебе с маслом, а не рассказ.

– Ты же не октябренок.

– Ну, будущее октябрятское. – Сытый злорадный голос Сашки путался в листьях.

Мне стало обидно. Я решил испытать на Сашке заклинание доктора Свиридова. Но сначала надо было доесть варенье. Банка была полна еще на четверть. Варенье уже не лезло внутрь. Я проявлял волю и ел про запас.

– Не ссы, Аркаша! Пусть помнят! Пусть всё видят! – крикнула из дома прабабка Роза.

– Кто у вас там ссыт? – спросил я.

– Писатель один, покойный, – ответил Сашка.

– Те, кто придет за нами, – кричала прабабка Роза, – вся эта молодая поросль, слабины нам не простит!

6

Роза говорила с висевшем в красном углу портретом детского писателя Аркадия Гайдара. Тогда в двадцать первом носила их гражданская по следам антоновских банд. Он был командиром 58-го отдельного полка по борьбе с бандитизмом. Она при нем комиссаром. Ему было восемнадцать, а ей – на двадцать лет больше. Но лихое без пощады к тамбовским мужикам и бабам дело оставляло ее молодой. От скорого суда, от крови расстрелов, от феномена прерывания чужого существования с каждым днем в ней росло ощущение молодости – чистого места, девственного начала чего-то великого и святого.

Она верила в этого контуженного, раненного в спину мальчика, который отдавал приказ тихо, будто советовал: «В расход. После допросим». И тихий голос его всегда был неумолим, как летящий на человека паровоз. Потом в своем дневнике он напишет: «Снились люди, убитые мною в детстве». Роза была из его детства. Однажды она выстрелила в портниху, у которой нашла подошедшее ее телу белье. А ночью радовалась его торопливой любви. В свои восемнадцать он был уже два раза женат. Во всем этом имелся какой-то больший, еще не расшифрованный Розой, антихристианский смысл. Не Соломон и Суламифь, а только Соломон. Не всепрощение, а вседелание. «Становись, земляки!» И люди сами выстраивались в ряд, покорно ожидая своего падения в землю. Многие кричали, плакали, как дети просили невозможного для них прощения, но Роза любила тот миг, когда люди вдруг замолкали, готовые принять смерть. Наступившей тишиной и особой прозрачностью мира смерть уже давала знать о своем приближении. Иногда Розе казалось, что в тонкой игре света и поднимавшегося от земли пара виден ее огромный, распахнутый под притихшим человеком рот.

Роза до сих пор воевала, искала врагов, поэтому на октябрьские утренники в школу и детский сад ее не приглашали.

Валька

– А ты знаешь, – сказал Сашка, – чтобы стать октябренком, надо убить свою бабку? Ну или тетку хотя бы. Кому как повезет.

– Это еще зачем? – спросил я.

Сашка отогнал пчел от носа:

– Молодая поросль должна быть с характером. Других в октябрята не берут. Вот ты, например, сможешь?

Варенье попало мне не в то горло, и я закашлялся.

– А я смогу, – сказал Сашка.

В этом году его должны были взять в первый класс.

– Доктор Свиридов к тебе приходил? – спросил я.

– Приходил, – Сашке было приятно, что все вдруг к нему стали ходить.

– А он про что спрашивал?

– Про Гидру. Спрашивал, большое озеро или маленькое.

– Я и сам знаю, что маленькое.

– Дурак ты, Валька, – с чувством сладкого превосходства усмехнулся Сашка. – Ленка рассказывала, что оно теперь огромное, как море. И на дальнем берегу синие горы.

– Ты сам видел?

– Не-а… Мне Розу не с кем оставить. Но чтобы его увидеть, надо идти по кукольной дорожке, а не так шаляй-валяй.

Я не успел удивиться услышанному, потому что вспомнил про забытую в бидоне сандальку и побежал – по садам и грядкам. Перелезал через заборы, чтобы срезать.

Уже давно разлили молоко, разложили сметану. Лошадь без имени укатила телегу, народ растекся по домам. И только тетка гипсовым памятником замерла посреди площади. Она посмотрела на мои перепачканные в варенье руки и ноги, коснулась пальцем лба. Палец прилип.

– Хорош. И штаны новые угваздал. – Тетка сняла крышку с бидона. – Парного попей.

Бидон был полон теплым, покрытым жирной пенкой молоком. На одном из пузырей, как на подушке, лежало подсолнечное семечко. В глубине тяжело вздохнула сандалька.

Я замотал головой.

– Ты же всегда пил.

Я еще сильнее замотал головой.

– Смотри – уши отвалятся. – Тетка подняла бидон, и мы пошли домой.

Она совсем разлюбила меня, перестала на ночь укрывать простыней и целовать в лоб. Такие дела. Стоило только привыкнуть к чему-нибудь хорошему, как это сразу заканчивалось. Можно было, как дурканутая Ленка, уйти в лес и не вернуться. И остались бы после меня только поломанные солдатские ноги и несколько фантиков «Хаджи-Мурата».

Плохо, когда тебя не любят. Но когда тебя не любят и наказывают – это, как говорила моя тетка, ад кромешный. Больше всего меня пугало слово «кромешный». Что мне светит, если тетка найдет сандаль в молоке, я не знал, но чувствовал, что она готова на самые кромешные меры.

Грустные мысли разогнал едкий запах. Мы остановились около кукольной фабрики.

С бидоном и сумкой, в которой лежала наполненная сметаной банка, тетка направилась в проходную:

– Позвоню и вернусь.