Александр Головко – Друзья-соперники (страница 4)
Между тем, в жизни и расписании Лены, в общем, ничего почти не изменилось после нашего знакомства.
В моей же – кардинально. За мои отлучки по выходным была недовольна сноха, она переживала больше всего за то, что я якобы трачу «лишние» деньги на поездки.
Обещала найти мне достойную невесту в родном поселке, но меня такая перспектива не прельщала.
К подружке я ездил на «дачном» поезде. Его называли у нас «барыгой», потому что он «кланялся» большим и малым станциям, собирая по ходу трудовой народ, крестьян, которые ехали в город на рынок и обратно.
Мой поселок находился в семидесяти пяти километрах от города и в ста двадцати пяти – от поселка Лены.
Первые разы, когда денег на билеты не было, при появлении кондуктора, я ретировался сначала в тамбур, затем перелезал на сцепку между вагонами и на крышу.
Ехал какое-то время с ветерком, летом это было даже приятно. Потом снова спускался в вагон. И так всю ночь – начеку!
Вспомнилось, как в первый раз приехал к ней в поселок, не зная точно адреса, думал, легко найду по фамилии.
Она рассказывала, что живет на улице, где у них почти все родственники с такой же фамилией, и что ее легко найти, стоит назвать фамилию первому встречному. Я был беспечен, не спросив даже адреса, примчался на станцию, спросил в буфете женщину, не знает ли она, где живут Кузины? Она меня отправила в противоположную сторону…
Оказалось, родственники были по обе стороны железной дороги, не только на улице, где она жила за вокзалом, но и селе Новосергиевская…
Буфетчица, кажется, была одной из родственниц этой большой по численности, известной в этих краях фамилии, отправила меня за станционный разъезд, состоящий из десятков переплетающихся рельсовых пар.
Здесь то и дело шныряли тепловозы, всюду стояли грузовые составы, под которые, чтобы перейти на другую сторону, нужно было подныривать, ежесекундно опасаясь, что состав дернется и задавит тебя, как мышонка.
Недалеко был подвесной мост, но все привыкли идти напрямую.
Перейдя на противоположную сторону разъезда, я отправился в село, от которого, как большинство населенных пунктов по ходу железной дороги когда-то, образовалась станция, позже выросли дома и улицы с другой стороны поселка – за железной дорого, где на самом деле жила моя девушка.
Я долго плутал по огромному селу, спрашивал у людей, они разводили руки, пожимали плечами, но, наконец, где-то в самом конце села меня навели на дом, где жила девушка с такой же фамилией.
Родственница моей подруги, посмеявшись над непрактичностью ухажера, направила меня по нужному адресу…
То было счастливое время. В дни наших встреч мы с Леной ходили по укромным местам – у речки, недалеко от ее дома, купались, загорали в небольшой речушке с романтичным названием Лебяжка, а вечером бегали на танцы, на площадку возле железнодорожного вокзала.
Однажды, когда я почти примелькался там, кому-то из местных парней не понравилась моя неместная принадлежность, они решили проучить чужака, отвадив от местной девчонки, о чем, естественно, меня не предупредили.
По дороге к дому Лены, куда поздним вечером я провожал ее, один из этих парней, подкравшись сзади, ударил меня чем-то тупым по голове.
Как ни странно, перед этим я слышал его приближение, чувствовал нечто недоброе происходящее за спиной, но стоически держался, стараясь не показать свой страх Лене.
К счастью, удар был не сильным, прошел по уху вскользь. Я моментально обернулся, встав в стойку, пытаясь защищаться.
Подбежали его дружки и окружили меня, оттеснив Лену…
Кончилось бы это все печально, но на счастье, эту сценку из соседнего дома, мимо которого мы проходили, видел взрослый мужчина. Он выбежал, громко матерясь, и грозя хулиганам свернуть шею. Обидчиков как ветром сдуло.
Сосед тоже оказался родственником Лены, имя которого я не запомнил. Он успокоил нас, сказав, что теперь нам ничего не грозит, благо, до ее дома оставалось совсем недалеко.
Из той далекой поры еще вспоминаются мои ночи на вокзалах, коротание времени в ожидании поезда чтобы возвратиться в свой поселок после наших встреч.
В переполненном вокзале Оренбурга и в вокзальчике Лениного поселка, порой приходилось стоять, поскольку все сиденья были заняты. Люди, с баулами, ожидая начала продажи билетов или подхода поезда, спали вповалку, некоторые даже на полу, подстелив какой-нибудь плед.
Если не было места, приходилось гулять на улице у вокзала, чтобы развеять сон.
Когда уже было холодно, я пристраивался где-нибудь в душном помещении, пытаясь скоротать время до поезда.
Помню, как в поселке Лены однажды, прислонившись к стене у кассы, заснул, словно провалившись куда-то. И, потеряв равновесие, стал падать…
Каким-то шестым чувством все же уловил момент падения, судорожно схватился за стоящее рядом сиденье, но навалился на уснувшую женщину всем телом.
Шум, крики, извинения…
В городе, гуляя с девушкой, у меня частенько не было денег в кармане, чтобы купить хотя бы пирожок. Лена все понимала, ни разу не упрекнула и сама подкармливала меня домашней стряпней.
Мне приходилось стоически переносить голод, дорожные трудности, но это меня совершенно не смущало, я принимал это как должное рядом с любимой и в ожидании встречи…
В городе, как я уже сказал, мы ходили в кино или в цирк (куда можно было достать дешевые билетики по студенческой книжке Лены). Посещали театр музыкальной комедии или драмтеатр, приобщаясь к прекрасному. С удовольствием впитывали новые впечатления. Город для нас обоих был новым миром и воплощением бесконечных соблазнов!
Мы бродили по городским скверам, ели горячие пирожки, продаваемые из лотка за пятак, иногда даже мороженое, пили копеечную газировку без сиропа.
После того, как я ушел от брата, у меня появились деньги, я стал распоряжаться ими, и мы с Леной могли себе позволить больше разнообразного досуга. И хотя мы часто ссорились, притираясь характерами, но проходил день-два и снова тянуло нас друг к другу.
В разговорах какой-нибудь пустяк неожиданно вызывал спор, и между нами вдруг вставала стена непонимания.
Я уезжал расстроенный, мучился, переживал, считая себя виноватым. Лена тоже, наверное, потому что легко прощала в письмах и ждала меня каждый раз.
Раскаяние и чувство, разгоравшееся в моей груди, толкало меня браться за письма и писать, горячо объясняться, извиняться. Я забывал о ссоре, а на лист бумаги выплескивались ритмичные слова, нечто вроде стихов. А еще меня вдохновляла сама музыка слова, поражали и восхищали, например, женские окончания на «ла»: "сказала", «пошла», "принесла". Все, что связано с образом любимой, удивляло своей необычностью, тем, что я испытывал к ней…
Эмоциональный порыв толкал меня к поэтическому слогу. Письма получались, как у пушкинской Татьяны к Онегину, полные тревоги и надежды. В переписке мы опять мирились, и с нетерпением ждали встречи.
Так пролетело два года.
Мне к тому времени пришлось уйти и от отца с мачехой, также возжелавшей большей оплаты за квартиру, нежели той, что сама назначила.
Я, было, стал возражать, ведь у них я только ночевал, днем работал, а в выходные почти всегда уезжал. И не питался у них, посчитав, что тех денег, что давал за койку, вполне достаточно.
Она вдруг стала зло оскорблять Лену, упрекать меня, что я прокатываю деньги на какую-то проститутку…
Этого я не мог стерпеть, потребовал замолчать, урезонивая мачеху, но она – сухонькая, маленькая, как мегера, кинулась на меня с кулачками.
Оттолкнув ее, я подхватил свой чемоданчик и выскочил прочь из дома.
Отца в этот момент не было дома, но он вряд ли бы заступился за меня, поскольку был стар и болен, полностью зависим от мачехи, живя у нее на птичьих правах.
Он и после не нашел меня, не счел нужным как-то оправдаться, а может, был на стороне мачехи в денежном вопросе…
Долго и бесцельно брел я по улицам. Зашел в сквер и присел на лавочку, размышляя о своей горькой участи.
Мимо проходила женщина, неожиданно она заговорила со мной, кивнув на чемодан:
– Приезжий? А что тут сидишь, ждешь кого?
Я ответил, что здешний, но вынужден на данный момент искать крышу над головой. Поинтересовался, не знает ли она, кто сдает квартиру, может, из ее знакомых.
Она же, осторожно расспросив, работаю ли я, могу ли заплатить за комнату? И на мой утвердительный ответ, предложила комнату в своем доме.
Поначалу у нас все было нормально, как у брата и у отца, но потом, разузнав у кого-то (поселок-то не велик, все почти знали друг друга), что, живя у брата, я всю зарплату отдавал ему, тоже потребовала добавить…
Я сказал, что она сама назначила цену. У меня нет лишних денег, нужно в зиму одеться, купить пальто, обувь, электробритву, ведь я, по сути, детдомовский…
На этом разговор вроде закончился, но вскоре я столкнулся с неприятным фактом. Из любопытства или чтобы проучить меня, хозяйка квартиры, когда я был на работе, залезла в мой чемоданчик, и забрала заначку деньжат, позарилась даже на электробритву, которую практично присмотрела, как я узнал позже, для взрослого сына, что жил с семьей отдельно…
Оскорбленный такой беспардонностью, я решил попробовать жить у Николая – другого брата по матери, тем более, он давно звал меня, даже обижался, что игнорирую его семью.
Сноха вроде с радостью приняла меня, сказав, что вместо того, чтобы шататься по квартирам, давно пришел бы к старшему брату.