Александр Головко – Друзья-соперники (страница 3)
Но если буду слушать его, как наставника, то он попробует мне помочь.
Тут же показал характерные ошибки в моих стихах. Они оказались настолько очевидны, у меня будто заново открывались глаза…
Не знаю, как насчет таланта, но желания мне было не занимать. На том и порешили, договорившись о следующей встрече.
На волнах воспоминаний
Рос я впечатлительным пацаном, был любопытен, жаден до впечатлений и приключений.
Трудное детство, смерть мамы в десятилетнем возрасте, детский дом. Со сверстниками в раннем детстве и в детдоме познавал этот мир порой с риском для жизни.
Куда только не заносила меня фантазия и жажда неуемной деятельности. Это все запечатлевалось в моей душе и позже выплеснулось в неумелые стихи уже в ранние годы.
В тринадцать лет, под воздействием приключенческой литературы сочинил первый стишок про индейцев:
В шестнадцать лет из детдома меня забрал в свою семью старший брат, я стал зарабатывать физическим трудом, освоив профессию токаря на механическом заводе.
Сложности жизни требовали самостоятельности в принятии решений, пришлось рано повзрослеть.
Через пару лет ссора с братом, вернее, с его женой по причине моего «неверного» выбора девушки, с которой начал встречаться, и которая не понравилась снохе уже тем, что была из другого поселка (к ней мне приходилось ездить по выходным), заставила меня сделать шаг к полной самостоятельности – уйти на вольные хлеба.
Сначала я перебрался к отцу с мачехой.
Мачеха запросила с меня сумму за квартиру в три раза меньшую, нежели ту, что я отдавал брату. А отдавал я ему все до копейки.
Я обрадовался: теперь можно было не только ездить к девушке, но и тратить немного на себя, покупать вещи, откладывать деньжата на «черный» день.
Купил, наконец, электробритву, походный чемоданчик, куда сложил белье и остальное.
Сначала житье у отца складывалось нормально, я работал, ходил в вечернюю школу, где за год до этого познакомился со своей девушкой, приезжавшей в наш поселок на отработку практики в аптеку от фармучилища.
Чтобы не скучать вечерами после практики, она тоже решила ходить в нашу вечернюю школу. И пошла именно в мой девятый класс, хотя уже закончила его ранее. Объяснила это просто: чтобы не скучать на съемной квартире долгими вечерами, решила походить на занятия, повторение – мать учения. Она планировала в будущем поступить в ВУЗ.
Лена была серьезной девушкой, училась только на «хорошо» и отлично», но всех в классе заворожило, как она очень эффектно отвечала у доски.
Великовозрастные ученики вечерней школы, в основном рабочая косточка, слушали, любуясь милым личиком, и поражались ее четкими ответами и глубокими знаниями.
Зацепило это и меня…
Дорога к нашим домам оказалась попутной. И в первый же вечер после занятий мы оказались рядом на одной аллее заброшенного сквера.
Стоял теплый осенний вечер, дорожка была устлана опавшими листьями, шуршащими под ногами.
Помню, я начал с восторгов по поводу ее знаний и четких ответов перед преподавателем.
Фонарей не было, мы шли почти в кромешной темноте, это придавало мне смелости. Я узнал ее нехитрую семнадцатилетнюю историю жизни до нашей встречи.
Обычная деревенская жизнь в поселке, находящемся более чем за сто километров от нашего. Пожилые родители, младшая сестра, восьмилетка и поступление в фармацевтическое училище. Это был третий курс, через год экзамены, распределение на отработку в какой-нибудь Урюпинск, мало ли их городов в России.
Поведал и я о себе, почти сознательно растягивая время – не хотелось спешить домой. Ей, видимо, тоже. Мы даже присели на случайную скамейку.
И в первый же вечер, неожиданно для себя, признался, что у меня никого нет, и что она мне нравится…
Все это прозвучало наивно, но серьезно, она не отстранилась, не дала мне отповедь, хотя я и не услышал в этот вечер заветное «да».
Мы оба были юны и доверчивы, и я интуитивно почувствовал в себе дыхание прихлынувшей любви…
Первое чувство, первые романтические встречи.
В другие вечера, идя со школы, мы и вовсе не спешили, с каждым разом всё дольше задерживаясь на скамейке или уходили вглубь сквера, и там говорили, говорили…
Первые поцелуи, объятья, признания в вечной любви у заветного вяза.
После того, как у Лены закончилась практика, и она уехала в город для продолжения учебы, я стал наезжать к ней по выходным.
В разлуке, скучая, часто приходил к «нашему» вязу и мысленно разговаривал с ним. В тоске по любимой вырезал ножичком ее имя на коре дерева…
Эти разлуки и тоска, вероятно, возродили во мне тягу к самовыражению в поэтической форме. Я стал писать ей письма, и почти все исключительно в стихотворной форме. Конечно, это были еще не стихи, нечто вроде рифмованного слога, со множеством эпитетов, восторженных слов, сравнений.
Помню, когда писал письмо, я впадал в некую эйфорию, строчки сыпались на белую бумагу как из рога изобилия.
Лене нравились мои излияния, она никогда не критиковала мои вирши.
Расставшись, мы с нетерпением ждали новой встречи, но на свиданиях часто ссорились…
Я уезжал подавленным, разбитым, виня больше себя за свою несостоятельность. Ее же – наоборот винил, как мне казалось, за чрезмерно практичное поведение и неуступчивость даже в мелочах.
Мы сильно разнились в характерах. Она была уравновешенной, трезвой в суждениях и поведении, меня часто заносило куда-то в нереальные сферы, мечты…
В разлуках нас снова тянуло друг к другу, мы встречались и снова ссорились, а расставшись, считали дни до следующего свидания…
Лена после восьмого класса также хотела жить самостоятельной жизнью, поэтому выбрала то, что ей казалось наиболее интересным – поступила в фармучилище, хотя понятия не имела, что это за профессия.
Дома оставались престарелые родители, а на плечах матери были младшая сестренка и парализованный отец, инвалид, участник Великой Отечественной войны. А так же хозяйство – корова, домашняя птица, огород.
Когда отец был еще в состоянии трудиться, он позволил себе держать лошадь, что в хрущевскую пору категорически не приветствовалось. Ему открыто говорили, чтобы сдал ее в колхоз. Имея крестьянскую жилку, он не шел ни на какие компромиссы.
Лена с малых лет познала крестьянский труд, помогала матери по дому, поливала большой огород, где выращивались овощи, ездила с отцом на сенокос, помогая заготавливать скотине сено.
Большая часть из заработанного за год, сдавалась в колхоз в качестве налогов.
Если бы не кормилица-корова, домашняя птица, козы, из пуха которых мать вязала известные на весь мир оренбургские платки для своих дочерей, многочисленных родственников, продавала их за копейки, туго пришлось бы им в деревне, не имея стабильного заработка.
Мать хоть и работала на местном заводе уборщицей, этих копеек не хватало на одежду, школьную форму дочерям, на другие нужды.
Лена росла на домашней сметанке, маминых шанежках, на всем натуральном, что выращивали на огороде, потому была на вид сбитой, пышущей здоровьем девушкой.
Красавицей она не слыла, но зацепила меня этой своей свежестью и привлекательностью.
Я же был в этой жизни словно перекати-поле, мне как раз, видимо, не хватало стабильности, потому я тянулся к ней, еще не осознавая этого. Помню себя юным, почти подростком, ищущим опору, каковой оказалась моя, тоже еще юная, но вполне уверенная в себе избранница.
В городе Лена жила на квартире, платила за койку, деля ее на двоих с еще одной студенткой. Хозяйка без стеснения выжимала свою прибыль, а они рады были тому, что угол на двоих обходился дешевле.
Встречала Лена меня на вокзале, но чаще я являлся к ней к двери квартиры, робко стучал, она выбегала полуодетая, пахнущая сном, а я извинялся за ранний визит, потому что поезд приходил рано утром.
Но иногда на мой стук выходила недовольная хозяйка, ворчала, но потом вызывала Лену и мы, словно и не было никакой размолвки, обнимались, а потом уходили в город гулять, бродили по городу, летом купались в Урале, посещали театр или музкомедию, цирк и другие культурные достопримечательности.
Иногда по выходным Лена (заранее сообщив мне на предыдущей встрече), ехала в свой поселок, чтобы на недельку-другую запастись домашними продуктами. Это было в обратную сторону от Оренбурга. Тогда я мчался к ней, мы проводили время в ее поселке, гуляли на природе, ходили на танцы.
Родители, после одного из моих появлений, узнали о наших встречах. Отец был против меня, как потенциального жениха, поскольку я был слишком молод и, что называется, без роду-племени и не имел за душой, что называется, ни гроша.
Ее мать, моя будущая теща, как-то легко смирилась с моими «недостатками» и, по крайней мере, не препятствовала нашим тайным встречам. Наоборот, подкармливала через дочь своего будущего зятя.