Александр Глушко – Кинбурн (страница 8)

— Держитесь веселее, — подбодрил их. — Вот разобьем нехристей, поведу вас к морю. Вот уж, как гов-ворится, заживем на воле! Где Назар? — обратился он к своим спутникам.

— Коня седлает, — ответил Кирилл, — просил подождать.

Пока они перебрасывались несколькими словами, появился и Паливода. Вел за собой оседланного Ногайца. Сам шел медленно, торжественно, будто исполнял какой-то ритуал. Приблизившись к товарищам, остановился, нежно погладил длинную шелковистую гриву коня, прижался щекой к его голове, поцеловал в лоснящийся храп и, подобрав повод, протянул его Супереке.

— Бери, дорога дальняя, без коня выбьетесь из сил.

— Боже сохрани! — даже отпрянул дядька Илько. — Кто бы это взял у тебя...

— Во-о-озьмешь, — спокойно протянул Назар, вкладывая повод в его широкую ладонь. — Извините, что на всех один, — отвел в сторону правую руку, — но конек выносливый, по очереди будет везти каждого. Все же облегчение в дороге.

— А как же ты — в степь, на зверя? — спросил Кирилл.

— Я?.. С такими казаками, — приласкал глазами Андрея и Петра, — мне кручиниться нечего. Не отказывайтесь, — добавил серьезнее, — обижусь навеки.

Суперека вздохнул, похлопал Ногайца по мохнатой шее.

— Что ж, как гов-ворится, господи благослови старую бабу на постолы[20], а молодую на кожаные ботинки. Спасибо, брат, — обнял Паливоду, — считай, что вместе с нами воюешь. А Ногайца отдадим, как только раздобудем своих коней.

Соломон порылся в жесткой кожаной сумке, висевшей на плече, достал из нее двуствольный, украшенный серебром и перламутром пистоль. Подбежал к Назару.

— От меня ралец[21], — сунул в ладонь. — Помни Соломона. Может, повстречаемся еще, ежели уцелею. — Потоптался на месте, склонил голову к плечу. — И откуда, скажи мне, у тех людей столько зла друг на друга, что не могут без войн? — спросил, понизив голос. И сам же ответил: — Никто не скажет, потому как руки длиннее ума. Пока головы сообразят, что к чему, — они такого натворят!.. Будь оно неладно, Назар, давай прощаться.

Андрей долго еще видел их на белой бесконечной равнинной степи — три отдаляющиеся людские фигуры и коня. Они так и повели его за уздечку. Никто не решался первым поставить ногу в стремя.

С какими только людьми не сведет потом судьба Андрея Чигрина, но он, как самое святое, навсегда сохранит в своей душе первое в жизни мужское братство. Возможно, именно память о нем, о горьких и счастливых странствованиях по запорожским шляхам и не пустит их с Петром в задунайскую безвесть, куда устремится Паливода после разрушения Сечи. Хотя они и сами не смогли бы толком сказать, что держало их в этой беспокойной, разворошенной переменами южной степи. Воля? Так ее уже и след простыл...

Пришлось наниматься. И не только к разным пришельцам, которые хватали друг перед другом жирные земли, но и к недавней казацкой старши́не, получившей новые царские титулы.

На Кильчене днем молотили цепами рожь у бывшего войскового хорунжего Иосифа Тягуна, а с вечера и до поздней ночи перетаскивали мешки с зерном на лодейную мельницу[22]. Андрей удивлялся, как быстро из их хозяина выветрился казацкий дух. Будто и не числился никогда в сечевом компуте[23]. Чванливо разъезжал по поместью на пароконной бричке. Видели, как он до крови избивал батраков кулаками. Андрея и Петра не трогал, потому что они были сноровистыми, исполнительными, не отказывались ни от какой работы. Но хлопцы знали: при первом же удобном случае, при малейшей оплошности в работе — их тоже не пощадят, жестоко расправятся. И пока этого не случилось, хлопцы решили весной двинуться в путь. Разве они думали тогда, что ждет их впереди? По простоте душевной поверили сказанным кем-то добрым словам о пане Шидловском: дескать, и образованный, и добрый, не только с людьми ведет себя благородно — цыпляка не обидит, не то что его соседка, помещица Скавронская, о жестокости которой ходили ужасные слухи. Поговаривали, что она чуть было не удушила свою горничную, не вовремя подавшую ей праздничное платье в воскресенье.

И вот они на новом месте. Рафаил Шидловский пожелал, чтобы молодые батраки предстали перед его глазами. Велел управителю привести их в гостиную. Холеной рукой указал на стулья с выгнутыми спинками. Сам стоял, прислонившись спиной к кафельной печке, высокий, подтянутый, в зеленом, с золотым шитьем офицерском мундире без эполет. С нескрываемым любопытством рассматривал приведенных к нему новичков, слегка прищуренными глазами прощупывал их руки, грудь и плечи, стремился, казалось, заглянуть к ним в душу, узнать, что в ней таится. На худощавом, с тонкими чертами лице пятидесятилетнего майора появилась приветливая, какая-то даже извинительная улыбка.

— Командир должен знать своих воинов, а хозяин — работников, — сказал, выходя на середину гостиной. — Меня не интересует, кто вы, откуда, и вам не советую вспоминать о своем вчерашнем дне. Забудьте свое прошлое раз и навсегда. Живите сегодняшним. Работайте как можно добросовестнее, не ленитесь, — его мягкий, вкрадчивый голос лился плавно, успокоительно, — и мы не оставим вас без своих милостей.

Панская слащавость покоробила Андрея, но он сдержался и только после того, как они с Петром вошли в конюшню, где отныне должны были ухаживать за лошадями, кинул недовольно:

— Что-то очень уж мягко стелет. — Его смугловатое от природы лицо покрылось легким румянцем, а во всегда спокойных дымчатых глазах появилась мужская решительность. — Понял, чего он от нас требует? Забыть свое прошлое. Только и всего! Но ведь я без этого, — еще сильнее разволновался Андрей, — и дня не проживу по-человечески! Как же мне забыть дядьку Илька, Гард, Назара?

— Ну чего ты горячишься? — поднял на него свои ласковые глаза Петро. Он, как и Андрей, за последние годы вырос, возмужал, раздался в плечах, но так и не избавился от врожденной застенчивости, говорил тихо, краснел при посторонних. Хозяин вел себя с нами так вежливо, будто мы ему ровня.

— Ничего себе ровня, — с горькой улыбкой откликнулся Андрей. — Гните спину, вытягивайте жилы и не думайте. Тогда чем же мы для него лучше тех вон волов? — резко протянул руку в сторону дальнего угла длинной конюшни.

— И такое скажешь, — не согласился с ним Петро. — Мы же и нанимались, чтоб работать. А мысли... Так кто о них знать будет? Хотя... я думаю, предостережение нашего пана очень своевременное.

— Не понимаю тебя.

Петро огляделся — не подслушивает ли кто-нибудь случайно.

— Слышал же цидулу царицы на ярмарке в Новоселице? — перешел он на шепот. — Что в ней сказано? Возбраняется самое название «запорожцы» из-за дерзости и причиненных ей обид...

— А ты и одеревенел от страха, — прервал Андрей. — Готов кориться. Только по-ихнему все равно не будет!

— Ну и беги, шуми, рассказывай всем, что ты казак Бабуринского куреня, — рассердился Петро, что редко случалось с ним. — Может, похвалят, как же.

— Шуметь не собираюсь, но и помыкать мною не позволю.

— Втемяшил себе в голову, — снисходительно упрекнул Петро. — Сам слыхал: пану лишь бы дело знать.

— А его взгляд подозрительный, будто мы ему что-то должны? Знаешь, противно становится, когда тебя рассматривают, как...

Андрей не успел закончить, как снаружи послышались легкие шаги и в проеме широкой двери появилась девушка в длинной, до земли, юбке и белой тонкой сорочке, сквозь которую чуть-чуть просвечивали ее узенькие округлые плечи. Она сторожко остановилась, как молодая косуля, которая неожиданно выскочила из лесного укрытия на опушку, повела аккуратной головкой, всматриваясь в полутьму конюшни, и, заметив батраков, опустила ресницы.

— Здравствуйте, — поздоровалась она, зардевшись. — Идите со мной, отец зовет.

Быстро повернулась и пошла по извилистой дорожке к рубленому дому, стоявшему неподалеку.

Андрея будто жаром обдало. Хотя и сам не мог бы сказать, отчего он разволновался. Шел за девушкой, видел, как порхают над спорышом ее босые, припорошенные пылью ножки, как покачивается на гибком стане длинная, тяжелая коса. Приблизившись, отважился спросить ее имя.

— Ярина, — метнула в парня две карие молнии через плечо.

Андрей успел заметить тонкое крыло сломанной вверху брови, нежный овал щеки, с которой еще не сошел румянец, и почувствовал, как все это неизвестно почему взволновало его душу, вытеснило из нее все, что до сих пор тревожило и радовало. Не знал, как вести себя дальше, что сказать девушке. Так и не решился произнести хотя бы слово. Опомнился только на пороге хаты, из которой вышел к ним знакомый уже конюший[24] Корней Сова.

— Спасибо, доченька, — нежно коснулся он рукой плеча Ярины, и суровое лицо его просияло. — Подожди меня в хате.

Андрей и Петро тайком переглянулись. Кто бы мог подумать, что у этого чернобородого, похожего на цыгана молчуна, который каждый раз появлялся в конюшне, будто сгусток темноты, хмуро надзирая за их работой, окажется такая юная, красивая дочь.

А Ярина, словно угадав их мысли, на миг прижалась щекой к толстой отцовской ладони, улыбнулась и легко взбежала на деревянное крыльцо.

Андрей слушал короткие, скупые на слова распоряжения конюшего, каких коней пора уже готовить под седло, каких следует перековать, где заменить сбрую, а у самого перед глазами стояла стройная фигура Ярины, ее голос, походка и тот мимолетный девичий взгляд, который будто перевернул что-то у него в душе.