Александр Глушко – Кинбурн (страница 7)
— Да где же ему быть? — сказал Кирилл, снисходительно улыбаясь в бороду, — в конюшне он. Разве не знаешь, твой приятель без коня и дохнуть не может.
Мужчина в лапсердаке волчком крутанулся на месте, стрельнул глазами-угольками на поветь:
— Назар!
Паливода поднял голову. Посмотрел растерянно. И словно бы чудо какое-то увидел. Его сосредоточенное лицо просияло.
— Вот те раз, — развел руками, — и не думал, и не гадал! Хлопцы, да это же Соломон. Выкрест! — обрадовался он, направляясь к мужчине прямо через сугробы. — Товарищ дорогой, дай я тебя обниму хоть одной рукой.
Они прижались друг к другу, как. братья, которые давно не виделись.
— Назар, неужели и ты будешь воевать? — спросил Соломон, осторожно касаясь пальцами его культи.
— Разве я знаю? — пожал плечами Паливода. — Велели, вот мы и пришли в слободу. Живем сообща, вместе и сюда добирались. Услышим, что нам запоют.
— И оно тебе надо — слушать? — вздохнул Соломон и снова крутанул головой туда-сюда, пустился ногами в свой пляс. — С кем ты пришел, показывай, а то я только Кирюшу знаю — порох у меня брал, — потормошил Назара за руку.
Паливода подвел его к Супереке, стоявшему неподалеку с хлопцами.
— Гляньте, кого я встретил, — сказал взволнованно, — брата своего, друга самого лучшего! Если бы не Соломон, черви давно бы уже источили Назара Паливоду. Из могилы, можно сказать, извлек.
— Эй-эй, что он такое говорит? И вы ему верите? — покачал кудрявой головой Выкрест. — Ну культя донимала, я рану перевязывал. А почему бы и нет?
— Донимала, — печально улыбнулся Паливода. — Огнем горела. С белым светом уже прощался. А он прогнал костлявую, хотя сам начисто выбился из сил.
— Назар, Назар, не гневи бога, — замахал руками Соломон, — и что я там такого сделал? Ну, посидел возле тебя какую-то там ночь...
Паливода вместо ответа только обнял его за плечи.
— Ты в каких краях обретаешься?
— О, где я только не побывал, — ответил Соломон, — но в позапрошлом году снова вернулся. Как приписался к куреню — плюнул на тот никчемный гендель[18]. Подумал себе, Назар, да неужто я казаком не смогу быть? Пускай посмотрят! Где? В засаде. Я только оттуда. Все лето в степи, на конях. Ты думаешь, эта рука, — стиснул он пальцы в твердый смугловатый кулачок, — способна только рубли, талеры или злотые считать? Она и перекрестить может. Сабелькой... Остренькой. А почему бы и нет? — засмеялся он, сверкая в разные стороны черными блестками глаз.
Тем временем двое парней поставили посреди двора на снегу широкую пороховую бочку и начали созывать всех к себе. Казаки сходились неохотно, был слышен недовольный гомон. Но постепенно середина двора заполнилась людьми, они толкались, позвякивали саблями, ругались, смеялись, кому-то угрожали, перекликались, высекали огонь, дымили трубками, обменивались рукопожатиями, божились, спорили...
Когда толпа немного угомонилась, к бочке в сопровождении полковника и двух казаков с винтовками подошел грузный, лет пятидесяти, мужчина в длинной суконной кирее[19] с капюшоном. Поддерживаемый под руки, он поднялся на возвышение, вынул из-за пазухи свиток жесткой желтоватой бумаги, развернул его и, не взглянув ни на кого, начал читать монотонным басом.
Войсковой судья Коша войска Запорожского низового повелевал в этой бумаге всем казакам, пешим и конным, с оружием и без оного прибыть немедленно в Сечь в свои курени, дабы потом отправиться в поход против басурманов, с которыми уже храбро воюет кошевой атаман Петро Калнышевский.
— Ослушных, — гудело над головами, — повелеваем вам, пан полковник со старши́ной, разыскивать и, чтобы впредь никто таких недостойных действий чинить не отважился, в назидание другим при всем честном народе на ярмарке палками покарать и нам лепортовать после исполнения. Года 177..., декабря, 12 дня.
— Хватит запугивать! — прорвалось вдруг из толпы резкое, сердитое. — Наелись уже войскового хлеба. От пуза!
— Близкий свет — на Телигул с голой...
— Еще и палками угрожает, стерва!
— Да стащите его, толстопузого!
И пошло-поехало! Началась такая заваруха, что у Андрея даже голова пошла кругом от крика и толчеи.
— Усмирять надумал! — прокричал кто-то рядом. — Захотел, чтобы и его сквозь строй. Как в позапрошлом году на Сечи одного пропустили да палками отколотили...
— Долой!
— Убирайся вон, покуда цел! — доносилось со всех сторон.
В сечевого гонца полетели комья земли, мерзлые конские «яблоки». Защищая голову руками, он неуклюже соскочил на землю и, сунув недочитанную бумагу за пазуху, в сопровождении охранников и полковника попятился к хате. Стукнули засовы по ту сторону дубовых дверей.
Разъяренная толпа долго еще не могла угомониться.
— С нас и так уже все лыко содрали постоями, — возмущенно говорил знакомый Андрею казак со шрамом на лице — А сколько под Кинбурном полегло!
— Хотя бы коней дали! — восклицал чубатый великан, энергично разрубая воздух широкой ладонью.
Самые отчаянные рвались к дверям, чтобы вытащить на расправу прибывшего из Коша. Возле крыльца даже вспыхнула драка. Кто-то выхватил саблю с перекрещенными булавами на вороненом лезвии, махнул ею в воздухе. Но отчаянного своевременно схватили за руку.
— Ты был под Браиловом? — приставал к высокому, степенному на вид человеку расхристанный, остроносый казак, сверля его колючими глазами. — А я оттуда. Знаю, почем фунт лиха. Только мы в походе с такими не цацкались. К пушкам привязывали. — Он метнул взгляд в толпу, гудевшую посреди двора. — Сюда бы нашего Грица Фиялку, он бы сосчитал ребра вот таким гонцам чванливым!
— Не ерепенься, — спокойно ответил ему человек. — При чем здесь он, гонец? Ему всучили в руку цидулу и отправили с богом по хуторам и зимовникам.
— Всучили! — еще сильнее распалялся казак. — А что в этой цидуле, подумал своим котелком?! Разве мы из-под палок ходили под Хаджибей или Гирсово, на Березани погибали? А сколько басурманов переколошматили за Ингулом! — Он сердито сплюнул на снег. — Лучшебы старшинскую мошну потрусили. С нашими денежками.
— Ну да, держи карман шире! Гляди только, кабы у самого душу не вытрясли! — громче закричал и высокий.
— За какую же такую провинность?
Андрей не успел услышать ответа.
— Пошли, — дернул его за рукав Паливода, — а то здесь как на ярмарке, только не поймешь, кто продает, а кто покупает.
Они вошли под поветь, где пофыркивал над озадками длинногривый Ногаец. Здесь не так пронизывал ветер. Людской гомон приглушали высокие камышовые маты. На сене, сложенном в углу, сидели дядька Илько и Кирилл. Соломон, пританцовывая, оживленно рассказывал что-то Петру.
— О, вы уже здесь, — крутанулся он, увидев Андрея с Назаром. — Так что делать будем?
Все молчали, думали.
— Вернуться домой?.. — первым заговорил Кирилл. — Все равно найдут; идти в поход — тоже не велика радость.
— Бедному, как гов-ворится, куда ни кинь — всюду клин, — вздохнул Суперека. — А только думаю я: гоже ли нам отсиживаться в степи? — посмотрел он поочередно на своих товарищей. — Может, как гов-ворится, половим рыбу в лимане?
— Половим или накормим, — грустновато улыбнулся Кирилл, — но деваться некуда.
— Э-э, — решительно махнул рукой Соломон, — где все, там и один. Пошли! Какой же поход без нас? Верно я говорю, Назар? — посмотрел он на своего побратима.
— Меня и спрашивать не надо, — ответил Паливода, — я на коне вырос, не побоюсь и умереть на нем, если придется.
Андрей стоял напротив Супереки и заметил, как у того вдруг опечалилось лицо, обвисли широкие плечи и две глубокие морщины залегли между густыми, мохнатыми бровями. Он тяжело встал с сена, неторопливо подошел к Назару и, склонив перед ним тронутую сединой голову, тихо сказал:
— Нельзя тебе, дружище, в поход идти, хоть ты, как гов-ворится, стоишь нас двоих, даром что с одной рукой.
— Стою не стою, — с обидой в голосе ответил Паливода, — но обузой не стал бы.
— Не о том говорю, — поднял голову Суперека. — Хлопцев своих хочу тебе поручить. Куда им в поход? А тебе помощниками станут, да и моя душа не так болеть будет.
Под поветью наступила тишина. Все ждали, что скажет Назар. А он не спешил с ответом. Молча поправил широкий пояс под кожушком, вынул из-под него короткую трубку-носогрейку, потом, обернувшись к хлопцам, которые стояли насупившись, подозвал к себе.
— Слыхали, что сказал дядька Илько? — спросил их.
— Слыхали, — буркнул Андрей, насупившись еще больше, а потом он вдруг встряхнул головой и поднял умоляющие глаза на Супереку. — А нам в поход можно? Мы бы...
— Этого добра, как гов-ворится, хватит и на ваш век, — не дал ему закончить дядька Илько. — Будь они прокляты, эти войны, никогда бы не знать их.
— А сами же идете.
— Да, идем. А вам надо расти, как гов-ворится, оперяться, иначе кто же нас встретит, когда, если даст бог, вернемся?
После обеда снарядились в дорогу. Вышли в степь через отверстие в ограде, сложенной из плоских глыб ракушечника. Суперека по-отечески обнялся с Андреем и Петром. Давящий, жгучий ком подкатился к горлу, мешал говорить.
— Слушайтесь дядьку Назара, — только и смог выдавить из себя.
Увидел, как по щеке Андрея поползла хрустальная горошинка слезы, и у самого защекотало в глазах. Может, и навсегда прощаются. Мир жесток, ему нет никакого дела до человеческого сердца, до любви и мук душевных. Он взял себя в руки, чтобы не выдать своей слабости перед парнишками.