Александр Глушко – Кинбурн (страница 10)

— Пригнись, — предупредила, — дверь низкая, не по твоему росту.

Но когда осторожно приоткрыла ее, Андрей невольно поднял голову. Прямо перед его глазами вверху мерцал хрусталиками-колесиками, будто и в самом деле катился по небесному полю, Большой Воз[27]. Выше ярко светилась на аксамитовом фоне ночи Полярная звезда. А справа среди множества меньших звезд серебристым облачком выделялся Волосожар[28]. И этот удивительный мир, словно впервые увиденный после тесного, смрадного подземелья, поразил Андрея своей огромностью. И он стоял, зачарованный, будучи не в состоянии сдвинуться с места.

— Чего остановился, пошли, — тихо-тихо прошептала Ярина, потянув его за руку.

И только теперь до сознания Чигрина дошло, что он на воле, что это не сон, не наваждение. Вот она, его спасительница, тихо, украдкой ступает впереди, и Андрей чувствует, как струится, переливается в жилы тепло ее руки.

Они выскользнули за ворота, почти бегом спустились по глинистому косогору к старице Орели и углубились в густой ольшаник. Узенькая извилистая тропинка, протоптанная в высокой болотной траве, пружинила под ногами. Шли почти на ощупь, пока не закончились заросли и впереди не открылся луг с темнеющими стогами отавы[29] и развесистым берестом на противоположной стороне. Ярина ускорила шаг.

— Надо успеть, пока не развиднелось, — сказала вполголоса, — а то как проснется Грицюта, поднимет шум.

— А кто он такой, Грицюта? — спросил Чигрин, едва успевая за девушкой.

— Не знаешь? — услышал удивление. — Тот, кто руки тебе связал и нагайкой стегал сильнее всех.

— И ты видела? — Андрею даже жутко стало от одной мысли о том, что Ярина была свидетелам его унижения и беспомощности. Чувствовал, как от стыда полыхнули жаром его щеки.

Девушка молчала. Шла, низко склонив голову.

— Может, и не видела бы, — наконец заговорила она, — так что-то будто вытолкнуло меня из хаты. Сама не знаю, как оказалась на дворе. А потом никак не могла успокоиться — так перед глазами и стояло все...

— Как же тебе удалось в погреб проникнуть? — спросил Андрей, испытывая глубокую благодарность к девушке. — Заперто ведь было.

— А я не могла уснуть. Услышав, как храпит Грицюта на сеннике, решила — будь что будет! Потихоньку подкралась и отцепила у него ключ... Петро сказал, будет ждать нас...

— Где?

— Увидишь.

Они подошли к бересту, возвышавшемуся стражей над ночным лугом. Неподалеку виднелась копанка, над нею — знакокомый Андрею шалаш. Вдвоем с Петром они когда-то в косовицу смастерили его здесь. В нем и ночевали, чтобы утром, пока роса, пока солнце не припекает, пройти несколько ручек. Здесь же, в копанке, и вода ключевая. Холоднющая, аж зубы ломит. Рай... Только вот спина дугою целый день. И пот ручьями...

Остановились под берестом. Ярина прислушалась, позвала негромко:

— Петро!

В густой кроне зашелестело, и из нее выпорхнул дикий голубь. Трепеща крыльями, поднялся и полетел в сторону Нехворощанского урочища, которое темнело вдали.

— Вспугнули птицу. — Девушка растерянно проводила голубя взглядом. — А куда же девался Петро?

Ее обеспокоенность передалась и Андрею. Но когда из темноты вынырнула знакомая стройная фигура, у обоих отлегло от сердца.

— Пришли! — увидев их, обрадовался Петро. — А я уже не знал, что и думать. На всякий случай манатки в буераке перепрятал. Как тебе, — кинулся к Андрею, — очень больно?

— Э-э, что там боль, — махнул рукой Чигрин.

Он крепко обнял товарища. Прижал бы к сердцу и Ярину, но не мог позволить себе такого.

— Спасибо тебе. — Взял обе ее руки в свои и почувствовал, как они дрожат. То ли от холода, то ли от страха. За них? За себя? Разве он знал.

Голова шла кругом, все в ней перепуталось — холодная каменная яма и звездная Большая Медведица на небе, призрачные сновидения и горячий шепот девушки, который словно бы развеял гнетущий мрак, побег из ненавистного имения и... это вот прощание. Может, и навсегда. Не хотел верить. Гнал от себя мрачные мысли, а они возвращались снова и снова, ложась на сердце тяжелым грузом. Как быстро оборвалось его счастье, развеялись радужные мечты...

— Пошли с нами, — сказал то, что рвалось из сердца, хотя и не надеялся на ее согласие.

Ярина подалась вперед. В глазах у нее сверкнули слезы.

— Пошла бы, Андрей, куда угодно, ненавижу панское дворище. — Голос ее задрожал. — Ты еще всего не знаешь о Шидловском, Велигуре... — Она опустила голову. — Только как же я могу отца покинуть? Не обращай внимания на его суровый вид. На самом деле он добрый, чистый и... несчастный. Куда мне без него... А вам пора. Идите в урочище, а то как нагрянут на конях — не убежите.

— Когда же мы увидимся?

— Не спрашивай.

Неожиданно для Андрея она порывисто высвободила руки и, нежно обвив ими его крутую шею, поцеловала в губы.

— Прощай! Будьте осторожны, и пусть вам везет в дороге.

Андрей еле удержал себя, чтобы не броситься следом за девушкой, которая быстро шла лугом. Понимал, что им надо торопиться, однако ноги не слушались. Он чувствовал на губах горячие уста Ярины, и потому все, чего боялся раньше, казалось теперь мелким и незначительным.

— Пора трогаться, — слегка прикоснулся к его плечу Бондаренко.

— Куда? — посмотрел на него Андрей затуманенными глазами.

— Как куда? В урочище, в дебри, подальше от этих нелюдей и их собак, пускай беснуются тогда! — Гневный голос Петра окончательно вернул Чигрина к действительности.

Он снова услышал, как шумит высоко над головой могучая крона береста, как покрикивает в зарослях одинокий сыч, увидел глубокое, усеянное холодными льдинками-звездами небо и только теперь почувствовал, как дрожит все его тело.

— Ну чего же мы стоим? — глядя на его съежившуюся фигуру, с нетерпением переспросил Бондаренко. — На тебе вон сорочка — одни клочья. И голодный же, наверное. А я там кое-какую одежку и харчи прихватил...

Андрея уже не нужно было уговаривать. Оглянувшись на луг, на ольшаник, через который возвращалась к своему отцу Ярина, он направился к видневшемуся неподалеку урочищу.

По крутому склону они спустились в глубокий овраг, поросший терном, шиповником, еще какими-то колючими кустарниками. Сквозь переплетение ветвей над головой скупо просвечивали звезды. Во рву, между корневищами старых, полуистлевших верб, журчал ручеек.

Петро остановился возле корявого дерева, вытащил из дупла какой-то узел и протянул Андрею:

— Возьми, здесь кобеняк[30], сапоги и харчи. Ярина собрала.

Ярина... Теплом и грустью отозвалось в Чигрине услышанное имя. «Выходит, верила, что спасет меня, хотя и рисковала», — с волнением подумал он. И, как никогда, ему захотелось жить. Наперекор судьбе, наперекор врагам своим идти, продираться сквозь эти колючие заросли вперед. Еще не знал, не думал даже, какая перед ними простелется дорога, где найдут прибежище, но был уверен, что не отступит, не согнется перед такими, как Велигура, будет бороться, сколько сил хватит.

Не мешкая переоделся, потому что сентябрьская ночь и в самом деле пронизывала холодом. Кобеняк был в самый раз, а сапоги чуть-чуть великоваты, наверное, с отцовской ноги. И перед его мысленным взором предстал молчаливый, с постоянно озабоченным суровым лицом Корней Сова. Что знали они о конюшем, о его жизни, судьбе? Не впускал он их в свою душу. Держался отчужденно. Однако и грубого, резкого, недоброжелательного слова не слышали от него. «Грех жаловаться на него — человек как человек», — думал сейчас Андрей.

А ночная темнота уже начала разреживаться синевой. Резче очерчивались деревья. На полянах вровень с прижухлой нескошенной травой залег туман. Опушки обходили по пригоркам, чтоб не оставлять следов. Торопились, вслушиваясь в предутреннюю тишину — нет ли погони, Андрей представил, как засуетились в имении, обнаружив их побег. Как рассвирепел Велигура, хватая за грудки челядников, охранявших погреб. Боялся одного: лишь бы только не узнали, кто помог бежать, лишь бы Ярине не было плохо. Даже жутко становилось от этой мысли. Тешил себя тем, что едва ли заподозрят Ярину — она ведь дочь конюшего.

Миновали урочище, когда уже совсем развиднелось. Слева далеко на горизонте чернела полоска коломакского леса. Летом ездили туда за бревнами для новой конюшни. «Верст двадцать от экономии, не меньше», — прикинул мысленно Андрей. Почти весь день тащились. Правда, коней тогда не гнали. А сейчас за ними будут гнаться галопом. Он не сомневался. В мыле искупают жеребцов, лишь бы только догнать бежавших батраков. А впереди до самого леса — голая равнина. Лишь в одном месте посреди поля — островок деревьев, будто казаки в мохнатых бараньих шапках остановились для какого-то разговора.

— Надо идти, — напомнил Петро после короткой передышки.

— Думаешь, успеем до восхода солнца? — спросил Андрей, поднимаясь из сухого бурьяна.

— У нас другого выхода нет.

Чигрин не узнавал своего товарища. Какой-то перелом произошел в его настроении за одну ночь. Он, как и раньше, говорил мало, но глаза уже не светились тихой покорностью, суровая решительность появилась во взгляде. Петро стал словно бы за старшо́го в этих странствиях: сам выбирал дорогу, поторапливал Андрея, и тот не сердился, не спешил поменяться с ним ролями. Наоборот, впервые за много лет, с тех пор как остались вдвоем, расслабился внутренне. Приятно было чувствовать над собой чью-то добрую волю.