Александр Глушко – Кинбурн (страница 11)
Красноватая краюшка солнца уже показалась из-за горизонта, когда они подошли к стайке деревьев. Это были старые осины, росшие вокруг маленького озера, а может, пруда, выкопанного кем-то здесь, прямо в поле. На тихом плесе медными пятаками красовались опавшие листья. Упругий утренний ветерок покачивал коричневые метелки зеленой еще рогозы над водой. В эту осеннюю пору было так приятно, так хорошо под высоким голубым небом. Так хорошо, что Андрею хотелось упасть на густую шелковистую траву и забыть о всех горьких злоключениях.
Может, он и поддался бы этому искушению, но, выбирая глазами место поудобнее, вдруг услышал, что где-то в поле закричал петух. Чигрин остановился, осмотрелся вокруг. Нигде никаких признаков человеческого жилья.
— Ты ничего не слышал? — спросил у Петра, наполнявшего озерной водой приплюснутую фляжку.
— А что?
— Будто петух прокукарекал.
Петро выпрямился. Впервые за всю ночь лицо его прояснилось.
— Отдохнуть бы тебе, — сказал сочувственно, — только же здесь как на юру.
— Кто его знает, может, и примерещилось, — пожал плечами Андрей, — две ночи ведь...
Но не успел он закончить, как издали снова донеслось приглушенное кукареканье.
— Чудеса! — оторопело воскликнул Петро.
Не сговариваясь, они вышли из-за частокола деревьев и увидели, что по торной дороге, протянувшейся в четверти версты от них, со стороны Орели медленно двигался длинный чумацкий обоз. Приблизившись к озеру, передний воз свернул на проселок. За ним последовали и другие. Только теперь беглецы обратили внимание на утоптанное ободьями и копытами пространное поле рядом с осинами, на котором чернели следы от костров, виднелись обугленные кучки сухого кизяка. Нетрудно было догадаться, что здесь, у воды, в тени деревьев, было постоянное чумацкое пристанище, и утомленные волы, наверное, уже и сами сворачивали в перелесок, предчувствуя отдых.
— Что делать будем? — с тревогой в голосе спросил Петро. Он не ждал такой встречи и даже растерялся.
Андрей и сам не знал, что ответить, но, увидев людей, которые неторопливо шли рядом с возами или сидели на поклаже, свесив ноги между люшнями[31], ощутил внутреннюю успокоенность. Он даже обрадовался, что наконец закончилась неопределенность их положения и не придется самим блуждать по волчьим ярам, прятаться в кустарниках, прислушиваться к каждому шороху. Среди людей, пусть и чужих, всегда чувствовал себя увереннее. И хотя впервые видел этих чумаков, опаленных южным солнцем и ветрами, припорошенных пылью степных дорог, сразу же проникся доверием к ним, будто встретил старых знакомых.
— Чего же мы стоим? — обеспокоенно напомнил Петро. — Могут заметить.
— А куда прятаться? — спокойно ответил Чигрин. — У них и найдем пристанище.
— Если бы знать, что за люди.
— Узна-а-ем.
«Кто шелеста боится, пусть по листьям не ходит», — вспомнил Чигрин услышанное когда-то от Илька Супереки. Но вслух ничего не сказал — побоялся причинить малейшую обиду товарищу, которого считал своим братом и которому был обязан свободой.
А чумацкий обоз уже приближался к озеру. Возле переднего воза шел с налыгачем в руке низенький плотный мужчина в серых полотняных шароварах и соломенном брыле, что делало го похожим на гриб. В передке воза на жердочке сидел привязанный веревкой за ногу чубатый петух. Он время от времени встряхивал крыльями, вытягивал длинную шею и звонким, прерывистым голосом наполнял утреннюю тишину.
— А, леший тебя возьми, — вяло замахивался на него человек с налыгачем.
Петух пытался взлететь, подпрыгивал, но, сдерживаемый веревкой, снова усаживался на жердочке, косясь красным глазом на молчаливого хозяина. Въехав на вытоптанную поляну у озера, возы останавливались. Чумаки распрягали волов, перекликались между собой. В нескольких местах уже взвивались седые шлейфы дыма.
— Подойдем, пускай и нас примут к себе, — сказал Андрей.
— Какие из нас чумаки? — вздохнул Петро.
— А мы ненадолго. Перебудем лихую годину и пойдем своей дорогой.
Петро не стал расспрашивать Чигрина о его намерениях. Одна мысль еще с ночи вертелась в голове. Сначала мелькнула тенью, словно птица в темноте, но вскоре вернулась и уже не исчезала, оттеснив все другие мысли и хлопоты. Ждал удобного момента, чтобы поговорить с Андреем.
Они шли между возами, направляясь к человеку в брыле, который, судя по всему, был здесь за старшего, но их вроде бы не замечали. Каждый был занят своим делом. Одни вели волов к озеру на водопой, другие смазывали дегтем колесные оси. Несколько чумаков, усевшись вокруг закопченного горшка, хлебали горячую затируху из ржаной муки.
— Хлеб да соль, — поздоровался Чигрин.
— Едим, да свой, а ты сбоку постой, — откликнулся конопатый, с рыжей, аж красной шевелюрой парень.
— Подвинься лучше, — пристыдил его пожилой, морщинистый мужчина, сидевший напротив. — Может, люди голодные, так пусть перекусят с нами.
— Спасибо, — поклонился Андрей, — мы вашего атамана ищем.
— Никифора? — поднял на него по-детски чистые, голубые глаза старый чумак. — Не называйте его так — сердится.
— Почему?
Старик помялся, скребя ложкой дно горшка.
— Пусть вон Кузьма расскажет, — кивнул на парубка, — он мастак.
— А что тут рассказывать, — тряхнул тот рыжей шевелюрой. — Коротышка. Боится, что тайком будут смеяться над ним. Атаман, а сам такой низенький, ха-ха-ха!
— Хватит лясы точить, — вмешался старик, — да вот и Никифор сюда идет.
— Вот те раз, — удивился парень, — сами же говорили.
— Мало ли что я говорил, а ты своим умом живи.
Андрей тоже увидел знакомого человека, который словно бы катился к ним по опушке. Подкатившись, остановился — кряжистый, длиннорукий, на темном, аж черном от загара лице — белесые, будто припорошенные мукой, усы. Взгляд спокойный, хотя и тяжеловатый.
— Поели? — спросил, глянув на пустой горшок. — Вот и хорошо. Пошли, Кузьма, вола подержишь, занозу где-то подцепил, хромает.
— Вот люди к вам, — поднял голову парень. — Может, и они помогут?
— Я... тебя... зову, — отделяя каждое слово, сказал Никифор, и Андрей по тону, по выражению лица понял: его здесь слушают, даром что ростом не вышел.
— Мне нетрудно, могу и подержать, — ответил Кузьма, поднимаясь с земли.
Когда выпрямился, Андрей и Петро увидели, как убого он был одет. Худые, мосластые плечи парня прикрывала свитка не свитка — какие-то лохмотья, которым и название трудно придумать. Измазанные дегтем, латаные-перелатаные шаровары тоже светились дырками, из протертых постолов торчали соломенные стельки.
— Обносились до ручки, — вздохнул старик, перехватив их взгляды. Сам тоже был в старенькой одежде, правда лучше полатанной. — Такая уж наша чумацкая доля, — развел он руками. — Все время в дороге, хоть как...
Но беглецы уже его не слушали. Атаман собственной персоной был рядом, вот и должны были воспользоваться случаем.
— Дядя Никифор, — памятуя предостережение, обратился Андрей к низенькому, кряжистому человеку, который, насупившись, наблюдал, как потягивается и зевает долговязый Кузьма, — дозвольте дальше пойти с вашим обозом.
Заранее придумал: если будет расспрашивать, скажет, что идут в Полтаву наниматься, потому что и сбрую делать могут, и в кузнице возле горна знают, как вести себя.
Белые брови Никифора разошлись. Лицо просветлело. Он коротко взглянул на одного и другого.
— Идите, кто ж вам не дозволяет. Шлях широкий, всем места хватит. — И сразу же к Кузьме, строже: — Пошли поскорее, некогда лясы точить. День на дворе.
— Так я же молчу, — с напускной обидой откликнулся парень и, плетясь вразвалочку за атаманом, вдруг затянул:
Он насмешливо посмотрел сверху на молчаливого Никифора, который со степенным видом шел рядом.
— Вот уж неугомонный хлопец, — покачал головой старый чумак, — не умеет держать язык на привязи! А от Никифорова воза доносилось:
На ночлег остановились рано, солнце еще и горизонта не коснулось. Поставили возы на обочине дороги, выпрягли волов и, стреножив их, сразу же занялись приготовлением ужина. Толкли чеснок с хлебом и солью, готовя саламату, варили постный кулеш. Предвечерье стояло тихое, погожее. Земля еще держала скупое тепло ясного осеннего дня. Утомленные чумаки располагались на тороках, на охапках соломы возле костров, сосали трубки, негромко переговаривались.
— Идите к нам, — позвал Кузьма Андрея и Петра, которые присели в сторонке на траве со своими пожитками, — отведаете чумацкой затирухи. Наверное же, отродясь не ели? Жаль, горилки нет, а то бы веселее было.
— То-то я и вижу, что ты затосковал, — незлобиво поддел его старик.
— А чего же грустить? — сверкнул крапчатыми глазами Кузьма. — Мой вол занозу не схватит, потому что чужих погоняю. — И снова к беглецам: — Придвигайтесь, вместе теплее.
Чигрин и Бондаренко не стали упираться. Подсели к огню, положили к общему ужину хлеб и сало из Ярининого узелка. Но не успели они взяться за ложки, как долговязый Кузьма, все время вертевший чубатой головой, с удивлением сказал:
— А к нам вроде бы и еще гости.
Андрей посмотрел в ту сторону, куда показывал рукой Кузьма, и его словно бы какой-то тяжестью прижало к земле. По равнине, поднимая пыль, мчались шесть или семь всадников. Чигрин оглянулся. Вблизи глазу не за что зацепиться — ни перелеска, ни буерака. Равнина до самого окоема. А кони скачут — землю рвут копытами. Это было видно даже на изрядном расстоянии. Петро побледнел.