Александр Глушко – Кинбурн (страница 48)

Но Александр Андреевич преувеличивал конфуз наместника. Через минуту его озабоченности как не бывало. Весело, сияя добродушным лицом, князь повелевал своей племянницей Александрой Браницкой, принцем де Линем, графом Кобенцлем, которые с напускной старательностью выполняли распоряжения «грозного пана» — резали на походном столике черствый крестьянский хлеб, янтарно-желтый сыр, откупоривали и разливали в серебряные бокалы токайское. Князю можно было только позавидовать. Умел выходить из любого положения, улаживать любые недоразумения. «Матушка» ему все прощала.

Пока угощались скромной едой, ямщики запрягали коней.

Екатерина пригласила Иосифа и Потемкина в свою карету, и экипажи, оставляя после себя легкие облачка рыжей пыли, помчались по наезженному шляху в Новые Кайдаки, где сановных путников ждал настоящий царский обед.

Под вечер в Новые Кайдаки прибыла почти вся свита императрицы. Тихое предместье Екатеринослава, неказистые домики которого прятались среди цветущих вишенников, развесистых верб и негустых акаций, наполнилось гомоном людских голосов, шумом и позвякиванием экипажей. По пыльной улице, тянувшейся вдоль Днепра, будто по Невскому, разъезжали запряженные цугом кареты с невозмутимыми лакеями на запятках, покачивались на упругих рессорах открытые ландо, громыхали на выбоинах тяжелые, многоместные рыдваны. С горделивым видом дефилировали на конях вооруженные палашами гвардейцы. К новому дворцу маршировала караульная рота. Десятки острых, подслеповатых, удивленных, восторженных, перепуганных, осуждающих, завистливых, выжидательных, задумчивых, ошеломленных, озабоченных глаз посматривали из-за ворот, заборов, плетней и тынов на огромное множество разряженных панов, военных, коней, невиданных ранее карет, посверкивавших черным лаком, сиявших на солнце изысканной позолотой. Девчата, прихорашиваясь перед зеркальцем или над устоявшейся водой в деревянном ведре, тоже смотрели на приезжих, украдкой провожая взглядом молодых, подтянутых всадников. Матери держали за руки шаловливых ребятишек, чтобы они случайно не попали под колеса.

После захода солнца в сиреневое небо взметнулись ослепительные метелки ракет. Возле царского дворца вспыхнули огни иллюминации. Начинался бал в честь австрийского монарха. Екатерина представляла гостю сенаторов, министров, статс-дам. Гофмаршал известил о прибытии де Сегюра. Услышав его фамилию, Иосиф перевел взгляд на императрицу.

— Здесь я только граф Фалькенштейн, — сказал, улыбаясь одними глазами, — а поэтому разрешите мне, ваше величество, представиться посланнику Франции.

— Ваша воля, граф, — ответила Екатерина с присущей ей ироничностью. — На балу маска ни у кого не вызовет удивления.

Иосиф слегка кивнул в знак благодарности, хотя и ощутил прикосновение остренькой шпильки. «С императрицей надо быть осторожным, она любит лесть, умеет завораживать своим обхождением, но способна и чувствительно ужалить, если зазеваешься», — невольно вспомнил он собственные слова, сказанные князю Кауницу еще после первой встречи с Екатериной в Белоруссии. «Конечно же, — размышлял Иосиф, — за эти шесть лет у русской царицы отнюдь не уменьшилось утонченного лукавства». Но опечаливала его не боязнь сплоховать хотя бы в какой-нибудь мелочи перед Екатериной. За спиной у него была большая империя, он, как и царица, повелевал миллионами подданных. Грусть невидимым червяком заползла в душу, как только он прибыл на юг Украины. Хотя ехал на встречу с императрицей как давний союзник с добрыми намерениями, втайне надеялся (зачем хитрить перед самим собой?) увидеть полнейшую запущенность, безлюдье и дикость на землях, которые еще совсем недавно опустошались татарскими набегами. Возможно, потому и отправился в это неожиданное путешествие под титулом графа, чтобы не унижать в пустынных степях высокую императорскую честь.

Но чем внимательнее присматривался к переменам, происходившим в Новороссии, тем больше разочаровывался. Видел: Россия прочно, навсегда утверждается на северных берегах Черного моря. Правда, в гирле лимана наращивал крепостные стены и турецкий Очаков, держа под прицелом своих пушек выход в море. Но рядом вырастал, строился Херсон, и купеческие суда, держась ближе к кинбурнскому берегу, все же заходили в его гавань.

Новый город особенно поразил императора. Он видел каменные дома, Адмиралтейство, верфи, казармы на несколько десятков тысяч солдат, арсенал, в котором хранилось шестьсот пушек, соборы чудесной архитектуры, торговые ряды и не мог скрыть удивления: когда, как успели все это построить? И хотя принц де Линь во время встречи успел шепнуть ему, что Потемкин показывает города без улиц, улицы без домов, дома без крыш, дверей и окон, Иосиф воспринял это не более как шутку. Он лично имел возможность убедиться, ожидая Екатерину в Херсоне, как умело и надежно возводят здания украинские мастеровые. Лучший вид, в сравнении с австрийскими, имели и солдаты, маршировавшие на широком плацу в форштадте[88]. Было, было над чем задуматься...

Екатерина приняла игру — не докучала гостю чрезмерным вниманием. Садилась за ломбер с Шуваловым, Сегюром, Фицгербертом, а он мог танцевать с графиней Браницкой или с камер-фрейлиной Протасовой, переговариваться с молодыми офицерами лейб-гвардии, которые тоже делали вид, будто не знают настоящего сана собеседника. Да и императора менее всего интересовали придворные повесы в блестящих мундирах. Пристально следил он за сухощавым генералом, который оживленно вошел в бальный зал, вызывая на лицах придворных то преувеличенно льстивую улыбку, то откровенное презрение, то неподдельное удивление, реже — восторг, приязненные взгляды. Иосиф уже немало был наслышан от де Линя и от своего послав России Кобенцля об этом непохожем на других генерале. Слышал о его блестящих победах над османцами во время прошлой русско-турецкой войны. Знал, что именно он, Суворов, выиграл последнюю битву, разгромил со значительно меньшими силами турецкий корпус под Козлуджи. Россия заключила тогда выгодный для нее Кючук-Кайнарджийский мирный трактат, вынудив Турцию поступиться господствующим положением на Черном море и согласиться на автономию Крыма. Не мог не знать «граф Фалькенштейн» и того, какую роль сыграл этот малоприметный внешне генерал в окончательном присоединении полуострова к империи.

После какого-то танца они оказались рядом. Суворов, равнодушно посмотрев на офицера в австрийском мундире, поздоровался с ним легким кивком.

— Неужели и вы меня не знаете? — шепотом спросил Иосиф.

— Не смею так сказать, — мигом обернулся к нему генерал и добавил заговорщицким шепотом: — Я слышал, будто вы — император римский.

— Разные ходят слухи, — неопределенно ответил Иосиф. — Я же верю, что беседую с российским фельдмаршалом.

— Вполне возможно, — не стал возражать генерал, — солдаты меня любят, враги ругают, министры остерегаются, потому что говорю правду и бужу сонных, друзья удивляются, придворные надо мной смеются, помилуй Бог, чем не гожусь в фельдмаршалы.

Вроде и не сказал ему генерал ничего огорчительного, а настроение упало. Иосиф уже и не рад был, что задел Суворова. «Какая уверенность в себе! — думал с завистью, вспомнив утром этот короткий разговор. — Навряд ли смог бы кто-нибудь из его генералов так ответить — смело, остроумно и с достоинством. Не-ет, австриец в мундире, даже с генеральскими эполетами, не позволит себе ни единого вольного слова. Там дисциплина и муштра. И никаких отступлений. Это только в России способны на непостижимые поступки».

Екатерина пригласила его заложить над Днепром вместе с нею огромный собор — на аршин длиннее римской базилики святого Петра. Собственно, этим освящалось строительство города — столицы Новороссии. В открытое окно кареты император созерцал уже некоторые его очертания: размеченные улицы шириной до двухсот футов, выложенные из дикого камня фундаменты просторных зданий, возводившихся на горе, кирпичные стены дворца, за которым цвел сад и виднелись двускатные крыши оранжерей.

Кортеж остановился возле шелкового шатра, увенчанного двуглавым орлом. Шатер возвышался неподалеку от строящегося дворца. Сквозь тонкую ткань, подкрашивая ее в розовый цвет, просвечивали огни канделябров. Шатер служил походной церковью, возле которой монархов встречали князь Потемкин, генерал-майор Синельников, епископ Екатеринославский, Херсонский и Таврический Амвросий. После литургии императрица вместе с Иосифом спустилась по устланным персидским ковром ступенькам в углубление, выкопанное на месте будущего соборного престола, и вложила в узенькую нишу золотую дощечку с царской грамотой. Иосиф прикоснулся пальцами к кирпичу, которым мастеровые замуровали нишу. На императорской перчатке остались рыжеватые кирпичные пылинки. Иосиф поморщился и, воспользовавшись орудийным залпом, отвлекшим на миг Екатерину, немедленно снял и отдал запачканную перчатку своему генералу, шедшему следом. Его почему-то раздражали и сама церемония, и тысячи людей за плотными шеренгами караульных солдат, и непривычный для европейца размах будущих улиц, вдоль которых вырастали каменные дома, и широченный Днепр, что так дерзко посверкивал внизу, омывая высокий, похожий на гигантский корабль остров, и даже погожий день, голубое, без единого облачка, небо. Все вокруг здесь будто бросало ему вызов, смеялось над потаенными надеждами императора. «Лучше бы я в Херсоне дождался царицы», — упрекнул он себя за неосмотрительную поездку по степи. И хотя в душе у него было пасмурно, на лице отражался восторг от увиденного.