Александр Глушко – Кинбурн (страница 47)

Карета снова катилась равниной. Окоем расширился. Кони выбивали дробь на сухой земле. Узкие колеса приминали серебристый ковыль и седые кустики ракитника, рассекали свежевырытые кротовьи холмики.

— А мы не заблудимся? — нарушила молчание Браницкая.

— В степи? — вскинул брови де Линь. — Да здесь же на десять миль все вокруг видно.

— Горизонт, и больше ничего, — ответила графиня, которой было почему-то не по себе: степное безбрежье навевало на нее страх.

— А я вижу хуторок, — сказал Безбородко.

— Где? — приник лицом к оконцу Кобенцль.

— Вон, слева от дороги.

Даже Дмитриев-Мамонов, сидевший на диване с постным лицом, оживился.

— Может, заедем? — поднял умоляющие глаза на Екатерину. — Тошнит.

— Придется, — пожала она плечами.

Но как только их рыдван приблизился к саманной мазанке под камышом, с поветью для одного коня и глиняным очагом посреди двора, из-за реденького перелеска, видневшегося впереди, навстречу им вылетела четырехконная карета. Съехавшись, оба экипажа остановились. Бока и крупы коней были покрыты испариной.

Дверцы кареты открылись, и на землю соскочил среднего роста господин примерно сорока пяти лет в сером дорожном сюртуке и узких панталонах, заправленных в высокие шевровые сапоги. Когда императрица ступила на откидную подножку рыдвана, он уже стоял рядом.

— Разрешите, ваше величество, — протянул руку, помогая Екатерине сойти. — Граф Фалькенштейн просит проявить снисходительность к его нетерпеливости.

— Семь лет назад, когда мы встречались впервые, вы, кажется, были императором? — уколола его Екатерина.

— Для вас, государыня, остаюсь им и до сих пор. Но в этом путешествии, — подчеркнул, — только для вас.

— В таком случае извините, — лукаво прищурилась царида, — что встречаю монарха без надлежащего ритуала.

— Не беда, — ответил Иосиф, — зато все европейские политики сбиты теперь с панталыку. Никто не знает о нашем рандеву.

— В Херсоне же, наверное, заметили ваш отъезд? — выразила сомнение Екатерина.

— Как австрийского графа.

— Теперь вы увидели Новороссию. И как вам мое новое хозяйство? — кокетничая, коснулась своей излюбленной темы царица.

— Скажу откровенно, — признался Иосиф, — не думал, что вы так быстро начнете осваивать эти до недавних пор пустынные земли. Теперь я понимаю, почему обеспокоены на Босфоре.

— А что Константинополю волноваться! — с жаром ответила Екатерина. — Мы строим порты для торговых судов.

— Очевидно, турок раздражают корабли, заложенные на Херсонских верфях, — намекнул император.

— Чем же нам защищаться от очаковских бастионов и кораблей Гасана-паши? — посмотрела на него Екатерина.

Иосиф промолчал. Приближался Людовик Кобенцль, чтобы поприветствовать своего суверена.

К Безбородко, разминая затекшие ноги, подошел Потемкин, прибывший с австрийским императором.

— А где походная кухня императрицы? — спросил он шепотом.

— Осталась на берегу, — вздохнул Александр Андреевич. — Кто же знал, что так далеко заедем? И вы ничего не прихватили?

— К сожалению, — развел руками князь. — Император спешил, даже лакея своего не взял. — Он с грустью взглянул на коляску. — Может, найдется кусок крестьянского хлеба, если коням не скормил. У него такая привычка.

Безбородко достал из кармана часы, открыл чеканную крышку.

— О-о-о, — протянул обеспокоенно, — пора бы уже и пообедать. Сколько верст до Бородаевки, где стоят наши галеры? — вопросительно посмотрел на Потемкина.

— Не меньше тридцати, — насупившись, ответил князь. — Возвращаться некогда. Может, в доме что-нибудь найдем?

Он коротким взглядом окинул Екатерину, которая, разговаривая, прохаживалась в сторонке со своим гостем, и толкнул низенькие рассохшиеся двери. Согнувшись, чтобы не удариться головой о косяк, решительно переступил порог. Безбородко вошел в мазанку следом за ним.

— А где же хозяева? — устремив взор на и печь и голые скамейки, спросил Потемкин.

— В поле, наверное, — сказал Александр Андреевич, увидев на колышке у двери, цеп с дубовым отполированным до блеска руками держаком.

На глиняном полу стояла выстроганная из колоды громоздкая ступа для проса, а между нею и скамьей — старая, потрескавшаяся мерка[87]. — Безбородко подошел к этой непременной крестьянской посудине и заглянул внутрь. Его курносое, с розовыми щеками-подушечками лицо повеселело.

— Нашел, Григорий Александрович, — обернулся лицом через плечо к Потемкину, торчавшему посреди хаты, едва не упираясь теменем в толстенную матицу. — Подумал, где же еще им быть, и, видите, не ошибся. — Он запустил руку по самый локоть в мерку, пошарил там и вынул три куриных яйца, с которых осыпались продолговатые зернышки ржи.

— Что мы с ними делать будем? — растерянно спросил князь, будто увидел на ладони гофмейстера какую-то незнакомую диковинную вещь.

— Как что? Поджарим. На сале. Такую яичницу приготовим для государыни и гостя...

— Сала ведь нет, — не дослушал его Потемкин.

— А под перекладинами смотрели? — указал Безбородко глазами на открытую крышку чердака, в ребро которой упиралась лестница из неровных акациевых жердей.

Григорий Александрович молча ступил на нижнюю перекладину и, держась обеими руками за неустойчивые жерди, занес было ногу, но лестница, прогнувшись под его чрезмерной тяжестью, угрожающе затрещала.

— Осторожно, князь, — предостерег его Безбородко. — А то и лестницу сломаете и сами искалечитесь. Позвольте лучше мне.

Он легко поднялся к входу на чердак, просунул в него голову, плечи и постоял так неподвижно, пока глаза не привыкли к полутьме чердака. Потом достал из-под перекладины полотняную торбочку. В ней оказалось полчетверти старого, желтого, будто воск, сала.

— Невидаль! — развел руками Потемкин, кинув на скамью целковый, дабы хозяин не подумал, что его ограбили. — Вы, граф, здесь будто у себя дома, знаете все тайники.

— Ничего особенного, — лукаво улыбнувшись, ответил Безбородко. — Я мальчиком в Глухове с крестьянскими детьми все чердаки облазил, хотя и доставалось от матери за это. Боялась, что нахватаюсь мужицких привычек. А оно, — повертел в руках торбочку, — еще и пригодилось.

Император, то есть граф Фалькенштейн, не успел, к к счастью, скормить всю буханку коням. Четверть ржаной буханочки осталась. Нашлась в каретной сумке и бутылка старого токайского. Надо было лишь поджарить обещанную яичницу. Но никто не умел этого делать. Даже Безбородко оказался беспомощным.

— Не взять харчей, повара... Кто же так отправляется в дорогу? — упрекнул его Потемкин.

— Да и вы, князь, правду говоря, тоже выехали порожняком, — парировал гофмейстер.

Однако как бы ни подшучивали они друг над другом, ничто уже не могло измениться. Солнце светило с зенита, и пора было обедать или, в худшем случае, хотя бы чем-то подкрепиться. Екатерина все чаще бросала нетерпеливые взгляды на двух своих вельмож, которые суетились возле летней плиты, не зная, как развести в ней огонь. Пытались поджечь сушняк, предусмотрительно напиханный хозяином внутрь; но он почему-то не загорался. Слабенький язычок пламени каждый раз угасал, не успевая как следует разгореться. Потемкин позвал молодого кучера, хлопотавшего у кареты, и велел ему немедленно развести огонь в очаге. Парень в знак согласия кивнул, вынул из печи сушняк, выгреб золу, положил на дно жгут сухой травы, собранной рядом, на обочине дороги, и через минуту плита аж гудела, выпуская из широкого дымохода плотный шлейф седого дыма. Этот лихой парень и яичницу, наверное, поджарил бы для царицы в один момент. Но Потемкин отпустил его, боясь недовольства государыни: извозчик, который только что смазывал дегтем колесные оси, готовит обед для двух монархов!

Занялись готовкой сами. На полке в избушке нашли две глиняные миски. Накрошили в них сала, набили яиц, поставили на огонь.

— Дело нехитрое, — успокаивал самого себя и Потемкина Безбородко, вытирая платком слезы, которые выжимал из глаз едкий дым. — Управимся и вдвоем, князь.

Но пока они мудрили, сушняк прогорел. Недожаренная яичница начала застывать, затягиваться сизовато-белой пленкой. Снова позвали кучера, приказали ему искать топливо. Парень метнулся под навес, вынес оттуда старую, поломанную оглоблю, разрубил ее на коротенькие поленца топором, торчавшим здесь же в ольховом дровянике, и снова в очаге ожил огонь. Потемкин склонился над широкими мисками, служившими им сковородками, и потянул носом.

— Кажется, пригорело, дьявол бы ее побрал, — ругнулся негромко и, обжигая пальцы, схватил горячую посудину и быстро поставил ее на глиняный шесток.

Безбородко торопливо достал из кармана сюртука свой батистовый платок и с его помощью снял вторую миску. Над нею вился горьковатый дымок.

— Накормили матушку! — вторично чертыхнулся Потемкин, стараясь с силой проколоть ножом то, что должно было называться яичницей. — Хорошо, что я кусок голландского сыра додумался прихватить с собой, а то хоть траву ешь.

Безбородко смолчал. Не хотел острым словом раздражать светлейшего. Он понимал его состояние. Сколько роскошных дворцов, храмов, пышных садов показал князь императрице в Новороссии, с какой изобретательностью и энергией «оживлял» дикие днепровские кручи! Казалось, все предвидел. И вдруг так опозориться. Да еще при высоком госте.