Александр Глушко – Кинбурн (страница 31)

Чигрин не узнавал этого человека. Когда потерявшего сознание Федора понесли наверх, Савва тоже засеменил следом. «Его еще не хватало», — с досадой подумал тогда Андрей, подсобляя двум пожилым солдатам. Но, увидев, как тот хлопочет в своем углу над какими-то узелками, бегает к кашеварам за кипятком, успокоился. Стало быть, не с плохими намерениями пришел человек. Пока зелье настаивалось, Савва рассказал Чигрину, как он гатил болото между реками Кильчень и Самара под первый город — Екатеринослав.

— А тут же, за Кайдаками, что строят? — спросил Андрей.

— Тоже Екатеринослав, только сухой уже, он здоровее для людей, потому как на высоких кручах. А там, возле Самары, будто в яме строили. Загачиваешь растреклятое болото, загачиваешь, аж глаза на лоб лезут, а дышать все равно нечем. Болели многие. На кладбище больше поселялось, чем в городе. Если бы не эти травки, мне самому была бы крышка. — Савва погрустнел, притих, не раздражал уже Андрея ехидным смешком.

— Для чего же такое гиблое место выбирали, — удивлялся Чигрин, — разве земли мало?

Савва скользнул по нему мутными глазами:

— А чтобы государыне угодить. Царь Петр на болоте когда-то новую столицу выстроил, а чем же, мол, она хуже? Только царица, говорят, сама отказалась. Смерти, наверное, испугалась. А что, там окочуриться недолго. Она сразу смекнула, на здешнее место указала пальцем.

— И откуда ты все знаешь? — пораженный осведомленностью этого неприметного, даже никчемного на вид человека, спросил Андрей.

— Потопчешься с мое на грешной земле, сыграешь в жмурки с костлявой — и ты прозреешь, — ответил уклончиво.

С того дня между Чигрином и Саввой установились какие-то странные отношения. Они вместе ухаживали за Прищепой, заботились о Тарасе. Когда же Андрей начал требовать у маркшейдера, чтобы он перевел Федора в более теплое помещение, Савва промолчал, не поддержал. Чигрин заметил, что он вообще избегает каких-либо столкновений с начальством. Даже к капралу подлизывается. Андрей недоумевал: как же так — за ужином так пренебрежительно отзывался о царице, а стоило увидеть маркшейдера — сразу же пошел на попятную.

Чигрин все-таки добился своего. Маркшейдер разрешил перевести Прищепу и его сына (чтобы ухаживал за отцом) в приют для тяжелобольных, размещавшийся в бывшей слободе Половице. В глубине души маркшейдер ненавидел Андрея за то, что тот держался независимо, не заискивал перед ним, как другие. И все же удовлетворил требование этого упрямого парня. Побаивался его или, скорее всего, опасался другого: со дня на день должен был нагрянуть из Кременчуга генерал Синельников. Зачем же ему показывать искалеченных каменоломов?

Воловью фуру (не гонять же ее порожняком) до половины загрузили бутом. Андрей разровнял его, застелил камышовыми матами и помог лечь исхудавшему и обессиленному от боли крестьянину. Тарас примостился рядом, поправив на отце короткий дырявый кожух, который Чигрин взял взаймы у Саввы на дорогу. Андрей (маркшейдер и его послал — выгружать камень) уселся на передке вместо кучера, подле капрала.

Не проехали и версты, как их обогнала колонна солдат, маршировавших по обочине, утрамбовывая сотнями подошв тонкий снежок, устлавший за ночь скованную морозом землю. Вслед за первой прошла вторая, потом третья колонна. Чигрин придержал волов, пропуская солдат вперед, потому что дорога сворачивала влево и тянулась по самому краю глубокого оврага, поросшего колючим терном, акацией и дроком. Из-за невысокого пригорка виднелись камышовые стрехи, гонтовые и черепичные крыши Половицы. А внизу, выгнувшись гигантским луком, синел под тонким льдом Днепр.

На околице слободы сотни полторы землекопов долбили кайлами и заступами мерзлую землю, корчевали пеньки. Несколько человек, разбросав трухлявую крышу, разваливали старую приземистую хату. Плетенные из камыша и обмазанные глиной стены прогибались и трещали под натиском людских плеч.

— А ну, на-а-а-ва-лись! — время от времени покрикивал малорослый, покрытый рыжей пылью человек.

Люди сообща упирались в хлипкую, облупленную стену и клонили ее к земле, растаптывали неподатливый, волокнистый камыш.

Мимо этого двора по изрытой глубокими колеями дороге тряслись наверх подводы с кирпичом, лесом. Возницы переговаривались с землекопами, угощали друг друга табаком. Капрал тоже достал прокуренную трубку с длинным костяным чубуком. Старательно набил ее, уплотняя табак большим пальцем, и, кивнув молодому вознице, который, лихо попыхивая дымком, обгонял фуру на пароконном возу, прикурил у него.

— Не подскажешь, как проехать к лазарету? — спросил после нескольких затяжек.

Парнишка снова осадил коней.

— Надорвался, дедусь? — сочувственно посмотрел на Федора.

— Покалечился в каменоломне, — ответил Андрей.

— Тогда вам лучше отвезти его к деду Репьяху в Каменку, — посоветовал возница, махнув куда-то неопределенно коротким кнутовищем. — Он и вывихи вправляет, и болячки да синяки заживлять умеет, а в приюте, или как там по-вашему — в разолете, что...

— Не можем, — сдержанно и, как показалось Андрею, с сожалением возразил капрал, — велено доставить в лазарет.

Возница не стал расспрашивать, почему именно так велено, объяснил дорогу, махнул над конскими крупами кнутом, и расшатанный воз, объезжая выбоины, потарахтел дальше.

Приют располагался в нагорной части слободы, почти над самой рекой. Это было рубленое, похожее на амбар строение, которое когда-то разобрали и перевезли сюда из первого Екатеринослава. Когда Андрей, осторожно поддерживая ослабевшего крестьянина, вошел внутрь, первое, что бросилось ему в глаза, — широкая печь, занимавшая почти треть всего помещения. «Хоть в тепле будет», — подумал Чигрин, присматриваясь, где бы можно было примостить Федора. На печи и скамьях, плотно притиснутых одна к другой, лежали больные, главным образом старые, немощные, но острый взор Андрея выхватил из людского скопления и моложавые лица, изнуренные страданиями, натолкнулся на печальные, отчаянные взгляды. Слышны были стоны, кто-то бредил в забытьи.

К ним устремилась сухонькая старушка, вся в черном, только на голове выпячивалась шалашиком белая льняная косынка.

— Ведите туда, — указала костлявым пальцем на приземистую лежанку, тянувшуюся вдоль печи, будто завалинка, — оба поместятся. — И, тут же спохватившись, шустро повернулась к Андрею: — А деньжишки у них есть?

— Что? — не понял Чигрин.

— Деньжишки, спрашиваю, есть? — снова проговорила она запавшим ртом. — Без них, милые мои, здесь голодно и одиноко. Бедным ой как тяжело.

— Есть... деньжишки. Возьмите. — Андрей положил на ее восковую ладонь полотняный кисет с платой за последние два месяца. — Здесь достаточно.

— Не надо, Андрей... Забери деньги, — слабым голосом запротестовал Прищепа. — Мы с Тарасом у наскребем... Сам подумай, как жить будешь.

— А эти руки для чего? — повертел Чигрин крепкими кистями с длинными пальцами. — Да они черта заставят деньги добывать.

— Знаю, сила у тебя есть, — согласился Федор, — но и в глубоком колодце, если черпать без меры, вода убывает. Береги силу, хлопче, тебе еще жить да жить. А мне, — уронил на грудь седеющую голову, — на хутор бы, к Ульяне, там бы, может, и ожил...

— Вернешься, Федор, — твердо сказал Андрей. — Есть же где-нибудь правда на этом свете. — Он взъерошил белые волосы Тараса: — Ухаживай за отцом, не позволяй обижать.

— Не беспокойся, Андрей, — обнял Прищепа его за плечи, — если не умру — жить буду. А буду жив — увидимся. Спасибо тебе за помощь. Не знаю, как и благодарить.

Попрощавшись с Федором и его сыном, Чигрин вышел на крыльцо. Капрал, придерживая рукой широкий тесак, висевший на ремне, в задумчивости прохаживался возле фуры. Распряженные волы подбирали влажными губами с земли остатки сена. Андрей лишь скользнул по ним глазами. Его поразило, взволновало увиденное здесь, на высоком берегу Днепра. На версту вдоль реки громоздились кучи свежевыкопанной глины, извести и кирпича, бута и тесаного камня, возвышались штабеля леса. В воздухе стоял сплошной гомон. Множество людей копошилось на пологом склоне, сбегавшем к Днепру напротив длинного каменистого острова. Чернорабочие, посверкивая лопатали, перебрасывали с места на место грунт, затачивали, смолили забивали в землю короткие сосновые сваи. Чуточку выше мастеровые, расположившись цепочкой, выкладывали кирпичные стены длинного, саженей на пятьдесят, строения на высоком фундаменте. Слева солдаты, которые с утра обогнали их на шляху, копали глубокие канавы, соединяя их в гигантский, вытянутый с востока на запад крест.

— Что они делают? — спросил Чигрин у капрала.

— Разве не видишь, землю ворочают, лбы взмокли, — сердито ответил он и снова начал сосредоточенно набивать табаком свою вместительную трубку.

— Я про крест спрашиваю, — уточнил Андрей.

Капрал поднял насупленные брови, посмотрел снисходительно.

— Собор поставят на нем, вот и вся штука. Приедешь лет через десять — помолишься. А теперь запрягай волов, нам еще и камень выгружать, и назад возвращаться.

Немало увидел Андрей в тот короткий зимний день. Не узнавал он тихую запорожскую Половицу, в которой еще парубком довелось ему заночевать с Петром Бондаренко. Притащились они тогда в слободу поздним вечером, голодные — корке хлеба рады были бы, да ноги уже не слушались. Да где искать тот хлеб? Добрались до первого сеновала и упали, подкошенные усталостью, ведь пришлось им пройти по степи из-под Соленой тридцать, а то и больше верст. Чигрин до сих пор не мог спокойно вспоминать о том случае. Сколько уже времени прошло, а не зарубцевалась обида...