Александр Гера – Набат 3 (страница 49)

— Лепя, дружок мой закадычный. — приобнял его каперанг, — проясни грешным, что за шум завтра готовится?

— Запросто, — охотно взялся отвечать Леня Курочкин, присев на кресло в углу номера, чтоб видеть всех и сразу. — Во-первых, к Валерке не ходите зря, водку они отдали националам, чтобы долго не уговаривать насчет завтрева. А во-вторых, назавтрева будем пробивать закон о пожизненном депутатстве.

— Вот это что надо! — вдохновенно блеснул глазами Захребетный-баба. — Давно пора.

— Пора не пора, но выветрится не скоро, — наставительно молвил Леня Курочкин и продолжил: — Заелся наш пахан, мужики, всюду своих тянет, из-за чего у них с царём-батюшкой конфликт созрел, тот жидовскую шайку пристраивает. Нам без разницы, кто больше наворует, но свои интересы надо соблюсти. Правильно я говорю? — оглядел он всех мерзавцев.

— Все верно. — кивнул каперанг. — Только как между ними свое отбить и ножек не замочить?

— Дельное замечание. — похвалил Курочкин. — Нормальные герои идут в обход. Нам надо в эту драчку не лезть. Пошуметь можно. И попутно пожизненное депутатство пробить. Дело к новому путчу идет, не заиграйся, братва.

— Так за кого нам держаться? — пытался уяснить непонятливым Захребетный-баба. — Того нельзя обижать, этого тоже.

— Вот именно, друг Пафнутий! — воскликнул Курочкин. — Именно! Пусть себе дерутся, а мы чубы сохранить сможем. Пусть марксисты с коммуняками в позу становятся, а мы пока за пивом без очереди. Усекли, братва?

Его поняли без лишних слов. Может. Леню Курочкина и вправду из органов поперли, только советы он давал на уровне ценных указаний. Это его дело. Никто не двигался, не суетился обмыть такую новость: Леня высказал не все, и мерзавцы понимали это.

— А зашел я к вам, мужики, подругой надобности, — начал он другую идею. — Есть мнение от Забубенною избавиться. С одной стороны, наш товарищ, с другой — тамбовский волк ему товарищ.

— И правильно! — взвился Захребетный-баба. — Не хочет жить по-людски — гнать в три шеи…

— Обожди, — остановил его Хмырько-сан. — Каким образом?

— Очень просто. — не видел затруднительных положений Леня. — Забубенный стал на психа похож, и есть мнение отправить его на профилактику. Увезут его в психушку но просьбе соседей, а мы не должны рыпаться. Делаем вид. что ничего не произошло.

— Не по-людски это, — не понравился способ каперангу. — Какой ни есть, а нам родня. Сегодня Осипа в психушку увезут, завтра нас в психи определят?

— Но определят. Если поперек строя мычать не будешь Есть установка, — нажал голосим весельчак Лепя Курочкин, — создать комиссию по установлению психической полноценности депутата Забубенного. Туда входят Болтянко, Хмырько. Захребетный, я и Вавакин. Комментарии излишни.

— Мужики, опомнитесь! — замахал руками Болтянко-заде. — Это ж любою из нас таким макаром изведут?

— Да не изведут, говорю вам! — повысил голос Курочкин. — А членам комиссии — по двойному окладу и по командировке в Америку. Не хило?

— Ну если в Штаты… — остыл Захребстный. — Тогда конечно…

— Если оно да, то нет, конечно, само собой, поскольку, как без консенсуса, тогда при наличии отсутствия, — съязвил Шибский-кун. Его в комиссию не пригласили, он обиделся.

На следующее утро санитарная машина приехала в Свиблово и увезла Забубенного. Его вскоре забыли. Забыли, впрочем, как козла, без особых эмоций.

В психушке Осип пережил второй путч, войну в Чечне и помутнение мозгов даря-батюшки. Кто-то из его прежних коллег проскочил на второй срок, кто-то заработал неплохие деньги в коммерческих структурах, а кто и по клюву схлопотал во время танкового обстрела. Всякое случилось за время сто вынужденной отсидки. Ничего он толком не знал в психушке о бытии и житии за стенами принудиловки..

Правильно решил Забубенный: ему с мерзавцами не по пути. В психушке спокойнее и совесть чище.

1 — 4

Покривить душой главный врач психиатрической клиники Толмачев не мот: работа ему не нравилась. Сергей Алексеевич готовился к другой практике — и прибыльной, и уважаемой. Во Втором стомате он числился отличником, был комсоргом факультета и окончил вуз с красным дипломом. Ну и что? Не отличники, но детки потомственных дантистов заполучили зубоврачебные кресла без особых усилий, а он остался бедным родственником, в крохотной мастерской готовил по слепкам вставные челюсти. Тут еще Горбачев затеял перестройку, в суете событий Толмачев замешкался и вместо тесной мастерской обзавелся всего лишь бормашиной у себя на квартире, куда клиенты шли неохотно. Опять он прозевал момент. Где золото и открытые рты, везде еврейская диаспора. И золотишко обожают, и ротозеев. Надругалась жизнь над комсоргом факультета. Толмачев вымещал обиду на редких пациентах. Делал он это умело, не придраться, только пациентов не прибавлялось.

Лишь чистая случайность помогла ему избавиться от нищеты и обвинений в садизме — рано или поздно такое должно было случиться: Толмачеву повезло. Старый товарищ его покойного отца предложил ему перейти в закрытый психдиспансер. «В сумасшедший дом?» — ужаснулся Толмачев. «Попомни мое слово, Сережа, — бил просто товарищ отца, — еще за уши не оттащишь. Самое твое место», — намекал он на пристрастие Толмачева к стукачеству. Оскорбляться он не стал — не то время и не те отношения. Как он был лопухом, так и остался, а полковник Воливач стал внушительной фигурой.

И в тот день, когда в диспансер привезли некую личность без опознавательных знаков с покривленными мозгами. судьба стала благосклонной к Толмачеву. Во-первых, его назначили заведующим отделением и поручили заниматься только этим пациентом. Во-вторых, старая тетка главврач Скубникова не соглашалась с методой лечения, предложенной Толмачевым, и он пожаловался Воливачу. Тетку Скубникову сразу Отправили на пенсию. Кто стал главврачом? Правильно. Сергей Алексеевич. Кто с Воливачом, тому никто нипочем. Само собой, повышенный оклад, спецпаек и полная свобода действий.

Как считал Толмачев, разобравшись в специфике закрытого лечебного заведения, при Горбачеве этот профиль захирел, перевелись диссиденты, клиентура КГБ, безденежные и бездарные крикуны, а при Ельцине пошел стоящий контингент: солидные мамы банкиров, жены фирмачей, а то и сами банкиры и фирмачи.

Деньги за лечение родственников платились немалые, прибрасывали сверх оговоренного, лишь бы пациенты горя не знали, чтобы лечились, лечились и лечились. Хорошее наступило время, заматерел Толмачев внешне и внутренне, в маститые психиатры и психоаналитики вышел. К старым методам лечения новые прибавил, развернулся вширь, как засидевшийся в мэнээсах Гайдар или застоявшийся у цветочков Чубайс. Ельцина Толмачев не уважал, но разгул сумасшествия пенил: деньги на счет диспансера переводили большие, и главное — регулярно, а если вправду, он бы самого президента с удовольствием на аминазинчике подержал со всей семейкой и прихвостнями.

Любил Сергей Алексеевич поразглагольствовать на политические темы. Призовет к себе пациента и вызывает того на дискуссию. Сам дискутирует, оценки даст, сам себе и безгласный оппонент. Все у него плохо: в стране законодательной базы нет и не будет, так как в Думе ни одной приличной рожи нет, одни проститутки.

В правительстве одни воры вместе с паханом Черномырдиным, и в России никогда ничего путного не получится, поскольку само по себе правительство всегда антинародное по сути своей. Собеседники-пациенты попадались Толмачеву в основном грамотные, с тупыми Толмачев и не беседовал. Они главврачу не возражали, едва начинали ерепениться, отстаивая робко свое мнение, главврач терял к дискуссии интерес и аминазинчик собеседнику был обеспечен. Поэтому Толмачев ораторствовал безбоязненно.

Но с пугливым собеседником неинтересно, и Толмачев разрешал некоторое время поупражняться оппоненту, как кот мышке в его лапах. Демократия называется.

— Знаете ли вы, — начинал он дискуссию с очередной жертвой, — почему наши начинания всегда разваливаются? — щупал новенького Толмачев. — Не считая, конечно, жестоких сталинских?

— Ленинские были не менее жестокими, — вставлял пациент.

— Не скажите, — возражал Толмачев. — Это полная глупость — диктатура пролетариата, нонсенс, вроде того как кобель пытается кошечку оприходовать. А Сталин глупость исправил, засунул кошечку в валенок чекистский, чтобы не царапалась. Соитие произошло. Но для такого эксперимента надо быть Сталиным. А где вы найдете нынче вождя? Плюс безграмотную массу?

— Поумнел народ, — поддакивал собеседник и думал про себя, как бы разойтись с главврачом без ущерба для здоровья и выпросить пятый стол, где пища повкуснее.

— Кто вам сказал? — выпучивал глаза Толмачев. — Да его затрахали попросту экспериментами, он никому уже не верит и только призыва к бунту ждет. Вот, полюбуйтесь, — протягивал он собеседнику газету с карикатурой: лежит голяком дородистая баба и очень утомленная, а поодаль компания огольцов стоит с наглыми рожами; по ним угадываются Гайдар, Фильшин, Чубайс, Кох, похожий на мелкого кобелька, вожделенно трусится Кириенко, с другой стороны — Ельцин, взимающий плату, возле него Лившиц, Уринсон, Козырев. Чубайс Коха спрашивает: «Второй раз полезешь?» Кох сплюнул и презрительно отвечает: «На грязной шлюхе пусть Сирожа Кириенко тренируется». Каково? От такой откровенной карикатуры ума не прибавится, только злость. И когда придет озлобленный вождь, а он обязательно придет, вспомянет он и нашим и вашим. И кто билетами торговал в борделе, и кто бабу пользовал, и кто молча мимо проходил. Вот тогда народ и поумнеет. Русского крепко по башке надо стукнуть, чтобы мысль заработала. Правильно я говорю?