Александр Гера – Набат 3 (страница 51)

— За что рубины? — именно это рассердило Толмачева.

— Камень любвеобильных. Отцу вечной эрекции!

— Перестаньте осмеивать, лучше помогите.

— Бабу дайте ему, — трезво рекомендовал Луцевич.

А говорят, в сумасшедшем ломе невесело. В России ж весело? Одним словом, Луцевич озадачил Толмачева. Но где ж ее взять? Сичкина отказалась наотрез, прочие санитарки, как ни постились много лет, халяву отвергали с ужасом. Созвонились с женой. Оказалось, она в разводе с козлобородым по причине слюнявости того, в открытую называла его козлом, на боготырские возможности не клюнула. Что дальше? Сичкина подсказала: козлу нужна коза. Ну да. в стране только что с грохотом обвалился рубль, козочки дороже девочек! Козу в сумасшедший дом — это уж слишком…

— Олег Викентьевич, помогите без глупостей, — опять умолял Толмачев Луцевича.

— Клин клипом вышибают, дубина вы эдакий, Сергей Алексеевич! Дайте ему любой антидепрессант ноотропного действия! — выпалил Луцевич махом и бросил трубку, а Толмачев около получаса изучал по словарю новые термины.

Наконец Свинько вкололи двойную дозу пиразидила по указанию Толмачева. Орудие свяло наконец.

Утром следующего дня Толмачов в глазок разглядывал Свинько. Пациент благодушно взирал перед собой и делал ручкой, как истинный декламатор, хотя вслух ничего не произносил. Шатер из простыни возвышался перед ним в прежних пропорциях, что его не обескураживало: он жил в своем потустороннем мире, а медсестру с санитарами воспринял очень спокойно. Оно и понятно: Диоген даже в бочке Диоген, попади он хоть к любому Толмачеву. Свинько, одним словом, из разряда умственных перешел в разряд умствующих, с царственным жезлом к тому же. Не зря сказало: хреновое дерево в сучок растет. Выросло.

Стоявшему у двери палаты Свинько главврачу охрана в сопровождении ребят из ФСБ доложила о новом пациенте.

«Значит, еще один умствующий, — подумал Толмачев. — Час от часу не легче». — заключил он и отправился в приемный покой.

На полпути к приемному покою его остановил приехавший фээсбэшник и попросил сначала зайти в кабинет.

— Сергей Алексеевич, велено этого пациента держать в особой строгости и должной изоляции, — сказал фээсбэшник. — Персона чрезвычайно опасная для государства. Впрочем, вы вольны делать с ним что хотите. Никакого спроса не будет, — прозрачно ободрил он Толмачева.

— Разберусь, — буркнул Толмачев и вызван Сичкину. — Новому пациенту для начала двойную дозу аминазина, а утром посмотрим, как с ним быть дальше.

…В приемном покое медленно освобождался от и и цивильных одежек Судских под присмотром санитара и медсестры.

Корешок женьшеня он умудрился спрятать на теле и пронести с собой и палату.

1 — 5

После октябрьских событий, когда безмозглый президент по наущению бездарных и трусливых советчиков дал команду палить по Белому дому из танков, жизнь повернулась к Вавакину фасадом, как и напророчила гадалка. Еще один счастливчик по жизни. Он потерял только вельможную приставку — оглы, а приобрел гораздо больше. Четырехкомнатную квартиру в Крылатском со всей мебелью, хорошенькую «вольвушку» — не большенькую, но хорошенькую, — зато на службу его возила крутая «960-я». Еще он имел спет тек, дотации за вредность, ежегодные двухмесячные каникулы и еще, еще массу удовольствий в жидком, твердом и газообразном состояния. Семью он принципиально не вызывал из Анадыря, откуда баллотировался. Зачем в лес дрова таскать? Его жена, диктор тамошнего телевидения — есть и такое, — нужна именно там. а в Москве она потеряется, объяснял ей в немногих письмах Вавакин.

А трое детишек, которых он настрогал в унылые полярные ночи, гордились напой, присылали открытки «во здравие» и самостоятельно пробивались в заполярной жизни.

Сиживая умиротворенно в своем думском кабинете за чашкой чая или стоя у окна в вечерний час. он глядел вниз, где проститутки честно зарабатывали на жизнь, и раздумывал лад ее сущностью. Что, собственно творя, надо, чтобы стать счастливым? Ну, не до крайности — а впору? И сам себе Вавакин отвечал: не надо заниматься проституцией, надо способствовать ее развитию со стороны и зарабатывать на этом. С усмешкой он вспоминал свои потуги в первые голы депутатства, когда он бегал к микрофонам выражать мнение своей фракции или голосовал по наущению главы фракции. Глупые игры, из которых складывается картина об усердии депутатов. Так он осознал, что законов принимается уйма, а толку от них никакого, стало быть, рано или поздно депутатов начнут бить, и очень больно. Только куда податься от кормушки? Уж не в Анадырь ли? Избави Боже… Вот тут-то на жизненном перепутье обратил на него внимание новый спикер, оценил его молчаливость и предложил возглавить группу электронного контроля. Что это такое, он так и не понимал, но судьбоносность решения проявилась сразу: пока новые дурачки надрывались, усердствуя, Вавакин медленно и спокойно толстел. Сбивались блоки и фракции, вздымались и опадали индивидуальности, а вавакинская жизнь текла без напряга. Геморрой от суеты и усердия ему не грозил.

«От тяжелой праци получил разруху в сраци» — так мог похвалиться любой из его прежних сотоварищей. Кто-то вылетел из депутатов и теперь бился за сохранность столичной прописки, кто-то проскочил по списку в новый состав и молю! Бога ежедневно о благополучии Думы. Вавакина это не касалось, прежних заединщнков он обходил стороной и вниманием не жаловал и якшался сугубо с начальством, был доверенным лицом, а это другие корма, другие сауны и бани, где над изъянами тела и ума не посмеиваются, услуги запоминаются, а просчеты записываются.

И лишь единственный изъян, маломощность двадцать первого пальца, мешал Вавакину быть абсолютно счастливым. Настрогать детишек — это и дурак может, а потешиться сексуальной мощью — это дорогого стоит. «Пусть я мал, неказист я и тощ, но во мне сексуальная мощь», — пелось в одной туристической песне. Неказистость у него была, а сексуальной мощи не было. Плохо. И в четырехкомнатной квартире, и в просторном служебном кабинете, и даже в персональном туалете. Хоть на биде садись — и там не легче. Горько. А как хочется в неполных пятьдесят лет с вечера по телкам махнуть и с утра ловить многозначительные взгляды секретарш, у которых ноги из подмышек растут. Нету таких взглядов, и жизни потому нету. Черная икра в холодильнике, красные вина в баре, золотистые коньяки в секретере, белый хлеб по заказу пекут, а счастья нету. Нету!

Благоразумный Вавакин терпел, надеясь на новое чудо. «А не сходить ли к гадалке еще? — додумался он и полистал старую записную книжку. — Может, присоветует, адресок знахарки даст… Может, уже наращивает кто, всякое ведь бывает… Деньги, главное, есть, найдется и чудодей…»

— На просьбу позвать к телефону гадалку Нину его долго расспрашивали, кто он и зачем ему Нина.

— Да был я у нее, погадать хочу! — не вытерпел Вавакин. Его, значительную персону, какая-то рвань тиранит вопросами.

— Обратитесь, пожалуйста, в Центр магии Нинелии Мот, — посоветовали ему нейтрально-вежливо. — Запись заранее.

— Давайте номер, — процедил Вавакин.

И по указанному телефону с ним говорили нейтрально-вежливо: запись, вперед на две недели все расписано к помощнику госпожи Мот, оплата заранее.

— Мне помощнички не нужны, я пойду только к Мот! — совсем не сдержался Вавакин. — Вы что там, за идиота меня приняли?

Злость его просекли и ответили, что госпожа Мот не принимает, и только и виде исключения он может посетить госпожу Мот, и стоить эта исключительность будет в три раза дороже, зато госпожа Мот примет вас сразу.

«Вот ведь как поднялись блядские шестерки!» — не обиделся, а усмехнулся Вавакин.

— Осилим, — снисходительно разрешил он и записан под диктовку: завтра в 18.00, Октябрьский тупик, за мавзолеем. Отдельно стоящий особняк.

Назавтра Вавакин побрился тщательно, оросил себя дорогим лосьоном и поехал на встречу с магессой Нинелией Мот. В успех предприятия он особо не верил, но хотелось показать этой засранке, дурачащей народ, что и он за эти годы вырос в пене и чипе, а заслуги приписывает целиком себе, а не глупому гаданию.

Два мордатых лакея обшарили его металлоискателем у входа. Две смазливых медсестры в накрахмаленных халатиках проводили его на второй этаж. Дородная дама с грудью невероятных размеров провела его через приемную со всякими символическими штучками, взыскав с него шестьсот долларов.

«Ни хрена себе окопалась! — подивился Вавакин. Холл первого этажа был обставлен дорогой салопной мебелью, вестибюль второго этажа увешан дорогими картинами в тяжеловесном багете. — Вот как надо, вот где думским учиться работать! Сучка эта Нинелия всей Думе сто очков вперед даст по вопросу охмурежа масс!»

Он попал в полутемную без окон комнату, где горел рубиновый глаз птицы Сирин в мраморе, с другой стороны зеленой настороженностью пылал зрак химеры, а на возвышении в ароматных дымах восседала госпожа Нинелия Мот.

— О, вижу, ко мне идет баловень судьбы! — нараспев проблеяла давняя знакомая. — Жду его, обещаю дождь милостей свыше!

«До чего техника дошла! — беззвучно хихикал Вавакин, припоминая, как бегают за проезжающими машинами проститутки у Думы. — Лепит горбатого без зазрения совести, выше Тани Дьяченко взлетела!»