Александр Гера – Набат 3 (страница 42)

— Судских очаровал вас, но я готов познакомить вас с отрицательными высказываниями генерала месячной давности, — приготовился Шубас.

— Слова, слова, — отмахнулся Масуда.

— Это видеоматериал, — подчеркнул Бразовский. — Можете делать любую экспертизу, но это его подлинные слова. А были они произнесены на встрече с руководителем фашистских молодчиков Буйновым. Вот они; «Лебедя ни под каким видом нельзя пускать во власть. Он дилетант, и это главная опасность. Его держат за пугало, и это ему нравится».

Масуда не произнес сразу ни слова. Пожевал губами, что-то решил для себя и только потом молвил:

— Если ваши слова подтверждены, я, возможно, изменю свое мнение. Вы предоставите мне видеоролик?

— Решено! — возликовал Бразовский. Едва вы вернетесь в Японию, он будет у господина Тамуры. Кстати, не очень доверяйте Судских: он душевнобольной.

— Это не радуюший сюрприз, хмуро выслушал Тамура отчет своего посланника на встрече в Буэнос-Айресе. Кроме того, ему доложили о приватном визитере, который просил встречи именно с ним, Тамурой, пояснив, что прибыл он от Бразовского и Шубаса.

— Не хочу видеть его, — раздраженно ответил Тамура. — Возьмите ролик, поблагодарите, и все на этом.

Пленка оказалась подлинной.

Так неожиданно красноярский губернатор оказался один на один со своими могущественными противниками. Тамура хоть и считал губернатора меньшим из зол, зато себя лично числил первым из его союзников. Военные и бывшие понимают друг друга, их язык общения проще и доходчивее.

Но тот, кто заявляет, что познал Россию и русских, всегда ошибается. Себя-то русские не знают. Ни с какой ноги надо вставать, ни с какой руки за кавардак спрашивать.

Неугомонный Бразовский русским не был, но сумбурный склад русской души выучил отменно, и, лавируя между глыбами, трясясь на ухабах российского бездорожья, он нажил приличный капитан, оставаясь внешне застенчивым человеком. Каким он был внутренне, можно судить по нажитым капиталам, по скорости его передвижения на российских просторах. Он не поленился помчаться в Сибирь. отложив спешные дела, каких у него водилось предостаточно. С глазу на глаз в кабинете с красноярским губернатором за обсуждением щепетильных вопросов он между прочим, стыдливо пряча глаза то в одну, то в другую сторону, застенчиво сказал, что японский доброжелатель недоволен генералом Судских и готов исполнить свои обязательства, только когда Судских перестанет вмешиваться вдела губернатора.

— Лезет куда не просят! — вскипел губернатор.

***

А Судских ни сном ни духом не знал, что лишился заступника на земле. И стоит ли думать о плохом, если тельняшка его жизни повернулась к нему светлыми полосами наконец?

Это была любимая поговорка сына. Счастлив же стал Судских, когда увидел Севку на капитанском мостике. Его красавец теплоход внушительных размеров степенно швартовался к причалу порта, а Севка — старпом как-никак! — похаживал на крыле мостика, отдавал команды и на отца даже не взглянул. «Ну стервец!.. — ликовал в душе Судских. — Но хорош…»

Двое суток «месте.

Они посетили лучшие бары юрода, смотались на Орлиную сопку, умудрились попасть на свадьбу Севкиного товарища, где Судских строила глазки подружка невесты:

— Игорь Петрович, не будь вы женаты, пошла бы не задумываясь за такого красавца.

— Зачем вам это?

— О, Игорь Петрович, вы жизни не знаете. Но в годах и как смотритесь! В вас чувствуется стиль и марка, куда до вас моим сверстникам. Вы бы ценили во мне это. — И оттянула кожу на предплечье. Она была сообразительна, мила, почти красавица и уже огорчена жизнью. Севка приревновал. Она считалась его пассией. Морская ожидалочка.

— Почему не женишься? — спросил Судских.

— Зачем, па? Готовым пока себя не чувствую.

— Врешь. Боишься взять на себя ответственность.

Возможно, ты нрав. Сейчас мне обуза ни к чему.

Единственный серьезный разговор за двое суток. Судских нравилось наблюдать за сыном из спальни, когда Севка «тянул» суточную вахту на судне или решал судовые проблемы в кабинете. Деловой, принципиальный и понимающий. Эх, побродил бы он сейчас с внуком! Или внучкой. В песочнице покопались бы…

Эх, не случается прекрасного со всех сторон.

А вообще, наверное, за всю жизнь он не получил столько подарков от этой самой жизни. Зачем грустить о том, чего пока еще не случилось?

До подхода Севкиного теплохода было три дня, и старый товарищ встретил Судских прямо в аэропорту. И сразу увез к себе в тайгу. Однокурсник, когда-то он подавал большие надежды стать классическим ученым, но но непонятным причинам бросил столицу и уехал в Приморье. Пожалуй, только Судских поддерживал с ним переписку. Раз в полгода письмо, под Новый год и ко дню рождения открытки. Товарищ же писал почти регулярно письма на пяти — семи листах с философскими выкладками, притом не расхожие домыслы, а трезвые умные выводы.

— Пищешь книгу? — раз полюбопытствовал Судских.

— Зачем? Спешу жить…

Сначала он подвизался гидросмотрителем и был рад такой работе, потом пункт закрыли, и он, нисколько не тужа, заделался пасечником и, судя но вполне еще сносному японскому джину, жизнь любил по-прежнему.

— Это на выгребон в город, а для тайги у меня «ниссан-патрол» есть.

К удивлению Судских. товарищ оказался женатым. Когда подъехали, у калитки их встретила статная женщина, писаной, как говорится, красы. Ни оторванность от цивилизации, без клозета и паркета, ни хозяйство в глуши не источили ее матовой кожи и счастливого блеска в глазах.

— День добрый вам! — с удовольствием поздоровался Судских. Она кивнула, распахнула руки, пожалуйста, мол, заходите, будьте как дома, рады вам…

— Она немая, — буркнул товарищ себе под руку. Судских потребовалось усилие, чтобы стереть глупое недоумение с лица. — Зато королева во всем, и других не признаю.

На следующий день, после роскошной баньки и обильного парадного ужина, товарищ увез Судских рано утром в тайгу. Начался сезон копки женьшеня, и по своим нахоженным тропам он увел Судских в глушь, хотя сразу за огородом начиналась тайга.

— Это разве тайга? — воспротивился товарищ. — Когда я здесь обосновался, уже тогда не было тайги. Не изведи в эпоху сталинских пятилеток. Так, елки-палки остались. Лет десять назад в речушке за домом я десяток хариусов за полчаса надергивал, на жареху, уху и котам оставалось, пять лет спустя на жареху хватало, а сейчас и котам нету. Корневал раньше вблизи, а ныне, даст Бог, пару корешков, глядишь, изыщем подале, за Тимофеевой балкой. Свои берегу, — пояснил он, — на особый случай, когда лечиться надо будет.

Он говорил просто, вещи называл так, будто здесь столица, пуп земли, и Судских это нравилось. Как и должно было быть в жизни у нормальных людей.

Чего не было, так это вопросов тина: как там в центре, что слышно, что будет? О его спокойствии к животрепещущим проблемам Судских спросил на очередном привале.

— А зачем? удивился вопросу товарищ. — Меня никто не просит учить жить, и я не собираюсь узнавать, как надо жить. Игореша, это онанизм — дергать себя беспрестанно по разным поводам. Ой, Черномырдина сняли! Ой, опять Чубайса поставили! Ой, цены повысили, а в Китае наводнение! На хрен мне это сдаюсь? Я не читаю газет, не луплюсь в телевизор, краем уха слушаю мужиков, но сам не высовываюсь с мнением. Мужик, по-моему, должен всегда под рукой топор держать. И дом рубить к сроку, и головы с норову.

Вот так. И команда: двигаемся дальше, В молчаливой ходьбе за провожатым Судских не мог взять в толк: позирует товарищ или это его кредо? В принципе он и в студентах имел собственное мнение, но мнения других не оспаривал. И все же поза позой, а товарищ жизнью доволен. Сам себе крепость, сам и судья.

«А спроси он меня, доволен ли я жизнью бурной, неожиданными поворотами, не отвечу влет, — подводил итог Судских. — Суеты много, а похвастаться нечем. Вчера генерал, сегодня сам не знаю кто. Бомж-одиночка».

Лишь последнюю неделю Судских мог отнести к счастливо прожитым.

— Теперь не зевай, — прервал мысли Судских товарищ. — Здесь может повезти. Пригибайся и просматривай округу на уровне живота. Ходи кругами.

Как выглядит женьшень, он объяснил и картинку показал еще дома. Судских добросовестно выполнял наставление поводыря, двигался концентрическими кругами около часа и удивился, когда наткнулся на безучастно сидевшего на пне товарища.

— А чего ты сидишь?

Тебя жду. Когда крикнешь: танцуй! Нашел, значит.

— А ты нашел?

— Ты поищи. Подсказывать не буду.

Судских заставил себя вновь сосредоточиться. Напрасно или нет, только в пяти шагах от поваленного ствола, Там, где только что стоял сам, увидел он красавца, почти метр ростом.

— Пп-панцуй!

— Другое дело. Чего орешь-то? Женьшень тишину любит.

Товарищ явно подсмеивался над ним, растерявшим в городе навыки нормального человека, по это не обижало. Он в самом деле чувствовал себя в тайге неловким дикарем, отчего, боясь выглядеть профаном, делал массу ненужных движений и еще больше веселил товарища.

— Будя, — сказал он тоном старшего. — Насмотрелся на красавца, теперь копать начнем. Семисучковый, часа два провозимся. Готовь подлуб.

Термины мало что говорили Судских, он постигал их эмпирическим путем. Семисучковый — больших размеров, взрослый корень; подлуб — лубок, коробок под корень. Предстояло еще и сделать его самому. В тайге им попадались по пути прямоугольные срезы коры на соснах, где обязательно стояла чья-то отметина. Товарищ называл копателей по именам, угадывал, чей знак. Теперь Судских сам аккуратно срезал кору и смастерил коробочку.