Александр Генис – Фашизмы (страница 2)
«…первый взгляд среднего гражданина Вены в газету каждое утро был обращен не к статье о дебатах в парламенте или событиях в мире, а к репертуару театра, который в общественной жизни играл необычайно важную по сравнению с другими городами роль».
Беда заключалась в том, что нормой стал извращенный патриотизм: «вера народов в правоту своего дела стала величайшей опасностью». На всех обрушилась «наглая, огромная и бесстыжая ложь войны», и устоять перед нею, не ощутив себя предателем, было мучительно трудно.
«Помешательство становилось всё более диким. Кухарка, которая никогда не выезжала за пределы своего города и после школы никогда не открывала никакого атласа, верила, что Австрии не прожить без Зандшака (крохотное пограничное местечко в Боснии)».
Я бережно храню в памяти этот абзац как образец геополитического бешенства. Попав в плен пропаганды, все — от поэта до этой самой кухарки — считали, что их собственная жизнь зависит от того, кому будет принадлежать спорная территория на границе.
Однако очень скоро стало ясно, что к Рождеству, как сперва считали все воюющие страны, ничего не кончится. Когда число жертв уже исчислялось миллионами, когда война отобрала всё нажитое XIX веком, столь удавшимся истории, выяснилось, что никому нет дела до этого самого Зандшака, о котором вспоминал только Цвейг, убитый этим помутнением рассудка.
О том, как трудно в такой ситуации справиться с давлением обстоятельств, говорит эпизод в самом начале войны. Писатель узнал о ней в Бельгии, но был не в силах в нее поверить.
«Мне казалось совершенно абсурдным, что в то время, как тысячи и десятки тысяч немцев беспечно и радостно наслаждаются гостеприимством этой маленькой нейтральной страны, на границе может стоять готовая к нападению армия. „Чепуха! — сказал я. — Вы можете повесить меня на этом фонаре, если немцы войдут в Бельгию!“ Я и поныне должен благодарить моих друзей, что они не приняли мое пари».
Ошибку Цвейга оправдывает здравый смысл, который далеко не всегда спасает от кошмара или позволяет его предсказать. Я испытал это на себе в 2016 году, накануне выборов американского президента. Послушав дебаты Хиллари Клинтон с Дональдом Трампом, я легкомысленно и публично поклялся съесть шляпу, если последний выиграет. Крикливый и малограмотный кандидат с хамскими манерами, не способный ответить ни на один вопрос, никак не годился в обитатели Белого дома. Все доводы были на моей стороне, а победа — на стороне Трампа.
Я не съел шляпу, и стыд за невыполненное обещание служит мне уроком недоверия к голосу разума. В истории часто побеждает абсурд, который принуждает к смирению. Каждый раз, когда судьба ставит нас или мир перед выбором между хорошим и плохим, доходным и разорительным, естественным и безумным, мы верим в очевидное и часто садимся в лужу.
Через два года войны выяснилось, что она никому не нужна. Если бы короли и президенты в августе 1914-го могли бы заглянуть в недалекое будущее, никто бы не ввязался в смертельную битву за то, чтобы условный Зандшак «был наш».
«Прежнего единодушия не было, ибо никто уже ни в малейшей степени не верил в великое „нравственное очищение“, столь восторженно провозглашенное философами и поэтами. Единство народа дало глубокую трещину; страна словно распалась на две отдельные территории: впереди — территория солдат, которые сражались и испытывали ужасные лишения, позади — территория оставшихся в тылу, тех, кто продолжал жить беспечно, кто заполнял театры, да еще зарабатывал на бедствиях других».
Сам Стефан Цвейг с первого дня мечтал о конце войне и боролся за него, хотя это означало поражение его родины и требовало большого мужества.
Но он был не один. Война порождала собственных гробовщиков, готовых на всё, чтобы прекратить бессмысленную бойню, не способную ничем себя оправдать.
«…мы… не могли дождаться, чтобы неизбежное, когда оно уже стало неизбежным, свершилось скорее; и день, когда кайзер Вильгельм, поклявшийся бороться до последнего вздоха людей и лошадей, сбежал за границу, а Людендорф, который принес в жертву своему „победному миру“ миллионы людей, в темных очках подался в Швецию, стал для нас днем надежды».
Когда всё это кончилось, империя потеряла не только богом забытый Зандшак, но и самое себя. От центральноевропейской державы, способной стать прообразом Евросоюза, осталась небольшая альпийская страна, известная пирожными и горнолыжным спортом.
Трагедия, однако, была не в этом, а в том, что даже опыт грандиозного бедствия Первой мировой войны не спас Европу от Второй. Вот этого Стефан Цвейг уже не выдержал. Дописав книгу «Вчерашний мир» в далекой Бразилии, он, не дождавшись ее выхода в свет, покончил с собой в безнадежном 1942 году.
Релоканты
По следам Ремарка
«Издатели объявили, что резко выросли продажи книг о жизни в Третьем рейхе. Причем это не столько история войны, сколько свидетельства частных наблюдателей. Образцы такой литературы пользуются огромным спросом. Так, продажа сборника дневников и личной переписки немцев во времена фашизма выросла на четыреста процентов».
Немецкая литература междувоенной эпохи была нежно любима отечественными читателями, во многом из-за обаятельной фигуры Ремарка. Его антивоенный шедевр «На Западном фронте без перемен» обошел мир. Даже страны Антанты не обратили внимание на то, что герои книги — враги, с которыми шла чудовищная Первая мировая война.
Ко времени появления книги (1928) уже было безразлично, кто в ней победил. Когда в 1930-м в Голливуде снимали экранизацию, получившую два главных «Оскара», продюсеры пожаловались режиссеру Льюису Майлстоуну (он же Лейб Мильштейн из Кишинева) на то, что у картины нет счастливого конца.
— Хорошо, — согласился тот, — мы закончим фильм «хэппи-эндом» — победой Германии.
Но Ремарку было не до победы. Всё его творчество живет в тени войны — и первой, и второй, и той личной, которую его поколение вело за выживание в неприспособленных для этого исторических обстоятельствах.
В молодости мы этого не понимали. И если в остальном мире Ремарку принесла славу военная проза, то в нашем — мирная. «Трем товарищам» я завидовал больше, чем трем мушкетерам, и не дружил с теми, кто не знал книгу наизусть. Для нас в ней не было сюжета — только ткань, натуральная, но с добавлением синтетики: сентиментальность с цинизмом. Три товарища вели независимую от власти жизнь по законам окопного братства. В их обиходе враги выполняли служебную роль — неизбежное условие прифронтового быта. Зато всё важное, любимое и больное происходило по эту сторону — в дружеском кругу, сложившемся в родном окопе. В эту батальную среду принимали только мужчин, и чтобы войти в нее, героине пришлось стать четвертым товарищем, пройдя обряд боевого крещения: «Лучше из стакана, — сказала она. — Я еще не научилась пить из бутылки».
Автор выбрал в герои честное, талантливое, обаятельное, вооруженное «иронией и жалостью» потерянное поколение, у которого ненужная война отняла способность вести нормальную жизнь. Поэтому герои Ремарка, как и мы все тогда, замкнулись в частной жизни. А когда они выбирались из нее, то это плохо кончалось, как это случилось с Ленцем, убитым в уличной драке на политической почве.
Я слишком любил трех товарищей, чтобы обратить внимание на исторический фон романа — Веймарскую Германию. К тому же мы мало о ней знали, пока уже в девяностые годы не примерили «Веймар» на себя — с парламентом и олигархами, со свободой и произволом, с надеждой и нищетой. Но главное — Веймар был прологом к фашизму.
Обвал Германии по-прежнему остается мучительной загадкой и актуальной проблемой всей западной цивилизации просто потому, что Германия была ее квинтэссенцией. Гитлер пришел к власти не в Камбодже или на Кубе, а в духовном центре континента. Даже разрушенная Первой мировой войной Германия была могучей интеллектуальной державой. Это была страна с лучшей системой образования, где профессора философии считались духовной аристократией, где роман «Будденброки» выдержал сто изданий, где труднейший «Закат Европы» Шпенглера стал сенсационным бестселлером. Здесь снималось чуть ли не лучшее в мире кино и ставились самые интересные спектакли. Между двумя войнами Берлин был художественной столицей Европы. Об этом пишет в своем подробном исследовании «Веймарская культура» американский историк Питер Гэй:
«Берлин с его несравненными оркестрами, ста двадцатью газетами и сорока театрами был непобедимым магнитом для всех талантов Европы. Этот Берлин сравнивали с Вавилоном, с Римом, описанным Светонием, но он был самим собой со всем грехами и гениями».
Эту — другую — Германию нам не показывают в фильмах о фашистах, но именно в таком духовном пейзаже происходило возвышение Гитлера. Он победил не оттого, что мир вокруг него одичал. Скорее, перезревшая, истончившаяся культура сама отдала ему власть, разуверившись в своей способности ею распорядиться.
Трагедия Веймарской эпохи в том, что ее никто так и не полюбил и не пожалел — до тех пор, пока нацизм не раздавил первую немецкую демократию.
«Немецкие интеллектуалы того времени, — пишет в своей замечательной биографии Хайдеггера блестящий интерпретатор германского духа Рюдигер Сафрански, — ненавидели Веймар не меньше фашистов»: